Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

ее реабилитацию. Членами этой группы были весьма влиятельные люди: глава советской программы военной электроники адмирал Аксель Берг; ведущий математик советского атомного проекта Сергей Соболев; еще один математик Анатолий Китов, изучавший применение компьютеров в военной технике, и профессор МГУ Алексей Ляпунов. Они апеллировали к политическому руководству, указывая на впечатляющий прогресс компьютерных технологий в США и на ту решающую роль, которую эти технологии играют в ядерных и ракетных проектах[405]. Кибернетика, так же как и ядерная физика, давала советским оптимистам от науки возможность сформулировать подлинно новый и универсальный образ будущего. «Советская кибернетика, – писал историк Слава Герович, – появилась как проект реформирования, политического и интеллектуального, советской науки после сталинизма». Культурное значение кибернетики выходило далеко за пределы науки. Она, как утверждали ее приверженцы, создает универсальный язык. Язык этот куда более современен, чем лирическое бормотание поэзии, и куда более точен, чем исторические и душевные рефлексии классического русского романа. Кибернетический язык дает мощное оружие против догматических и демагогических манипуляций вокруг марксизма-ленинизма фальшивых проповедников диалектического материализма, поддерживающих Лысенко и других псевдоученых. В то же время кибернетика не отвергала социализм как футуристический проект. Напротив, Полетаев и его коллеги верили, что кибернетика станет решающим инструментом продвижения советского общества к этому будущему. В своей книге «Сигнал» Полетаев писал, что «компьютер заставляет человека быть честным, точным, строгим и готовым принять правду, какой бы неожиданной и горькой она ни была». Использование компьютеризированного языка, как надеялись Полетаев и его коллеги, избавит науку от идеологического словоблудия, потому что оно «не поддается формализации». Адепты «киберязыка», такие как Полетаев, надеялись, что такой объективный язык станет проводником социальных и экономических реформ в Советском Союзе. Компьютеры и компьютерные науки укротят, скорректируют и постепенно вытеснят громоздкую, косную идеологическую бюрократию, тормозящую эксперимент по строительству коммунистического общества. Компьютеризация поможет осуществить децентрализацию и обеспечить обратную связь от науки к правящим институтам партии и государства. Словом, кибернетика подкрепила коммунистический идеализм технократической мечтой о гармоничном обществе, стала новым полем приложения этого идеализма[406].

Полетаев не отвергал роль культуры и классической литературы в русско-советской культуре. Он был хорошо образован, прекрасно знал классическую музыку и сам играл на многих инструментах. Вместе с тем он был убежден, что в сталинские времена писатели, поэты, художники и музыканты из-за гнета цензуры и компромиссов с властью потеряли моральное право быть интеллектуальным и культурным авангардом общества. Полетаев считал, что сталинский культ был бы невозможен без «писателей и других низкопробных гуманитариев, которые только лгали и сводили личные счеты». По этой причине призыв Эренбурга «вспахать девственные души» классическим искусством и литературой он воспринял как попытку закоренелого пропагандиста поддержать «прогнивший авторитет» скомпрометировавшей себя литературной касты[407].

Полемика между Эренбургом и Полетаевым дала толчок широкой общественной дискуссии о том, какой язык – литературы или науки – станет проводником по дороге к коммунистическому будущему. Дискуссия получила название «физики и лирики». Она продолжалась много месяцев не только в печати, но и в университетах, академических центрах, научных лабораториях и многочисленных дружеских компаниях. Полетаев, к его немалому удивлению, оказался вовлечен в круговорот мнений; его коллеги в одном из оборонных научных институтов «на два-три дня прекратили работу и спорили до потери голоса». Сотни тысяч советских интеллигентов оказались по разные стороны баррикад. Распадались семьи, потому что муж и жена не могли завершить спор согласием. Правозащитница Людмила Алексеева вспоминала, как проходила дискуссия в кругах ее знакомых из московской интеллигенции. Сторонники «физиков» говорили: «Вы только на разговоры и способны. Все одна болтовня – социальная справедливость, демократия, равенство, народ. Вы вокруг оглянитесь – жрать нечего, в дерьме сидим по уши. А вы все ля-ля разводите». «Лирики» в долгу не оставались: «Ну и что? Вот вы подсчитали все ваши атомы, нейтроны, шмелетроны, а какой нам толк от этого? Как человеку жить-то?» 24 декабря 1959 года Эренбург подвел итог дискуссии статьей, в которой стремился примирить лагерь «чувств» с лагерем «разума»[408].

Общественная дискуссия «физики против лириков» подчеркнула высокий престиж науки, а также потребность молодой интеллигенции в обновленном интеллектуальном лидерстве. Выросшая в убежденности, что все формы религии обречены на отмирание, послевоенная молодежь воздвигла для себя новый храм науки, где современные и рациональные жрецы от математики и физики должны были посвящать широкую публику в тайны мироздания. Ученые в то время обладали знанием, ресурсами и связями во властных кругах, которых не хватало писателям и гуманитарным ученым. Точные науки давали ощущение интеллектуальной свободы, а их роль в создании оружия массового уничтожения порождала обостренное чувство гражданского долга, моральной ответственности за судьбу человечества и цивилизации. Научный руководитель советского ядерного проекта Игорь Курчатов в числе других ученых-атомщиков еще в 1953 году предупреждал кремлевских лидеров, что ядерная гонка может привести к войне, которая уничтожит весь мир. Вплоть до своей безвременной смерти в 1960 году он выступал за прекращение наземных испытаний ядерного оружия. В 1957 году 36-летний физик Андрей Сахаров, под впечатлением новейших данных генетики, написал статью о долгосрочном биологическом воздействии ядерных испытаний на человека. Научные вычисления привели его к «моральным и политическим» выводам: остановка испытаний спасет и продлит жизни сотен тысяч людей будущих поколений[409]. Даже те прошедшие сито спецпроверок физики, которые входили в Пагуошский комитет и служили советской «общественной дипломатии», произвели впечатление на западных коллег своим искренним желанием предотвратить ядерную войну. Не афишируя свои взгляды, они продвигали идею контроля над вооружениями и разоружения. Общение с западными коллегами, почерпнутые из международной научной литературы идеи, но также и подзабытые дореволюционные традиции побуждали некоторых советских физиков стать проводниками идей гуманизма и пацифизма, верить в необходимость культурной и политической либерализации[410].

Полетаев и другие влиятельные ученые не просто питали ненависть к «партийным философам» и псевдонаучным карьеристам и демагогам, но и действовали. Одним из их отъявленных врагов был гонитель генетики Трофим Лысенко и свита его многочисленных протеже и союзников. Борьба против «лысенковщины» стала одним из самых драматичных и важных проявлений научно-общественного движения в истории России[411]. Коалиция против «лысенковщины» объединила ученых из разных научных дисциплин и включала в себя занимавшихся компьютерной техникой математиков и многих ведущих физиков, таких как Петр Капица и Лев Ландау. Они писали коллективные письма в Президиум ЦК КПСС, настаивая на легализации генетических исследований и необходимости освобождения фундаментальных наук от идеологического диктата[412]. Когда Андрей Сахаров, вместе с группой других секретных физиков-атомщиков, был принят в члены Академии наук, он вступил в неформальную коалицию, борющуюся с Лысенко и его союзниками. Партийные аппаратчики