Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

том числе литературе и искусстве. Они стали оказывать неформальную поддержку поэтам и художникам-нонконформистам. Ученые также поддержали группу советских лингвистов, боровшихся за освобождение филологии и литературоведения от сталинских догматов. Одним из таких лингвистов был Вячеслав (Кома) Иванов, сын писателя Всеволода Иванова, близкого друга Бориса Пастернака. В 1958 году Иванову-младшему хватило мужества публично выступить в защиту Пастернака во время скандала вокруг присуждения ему Нобелевской премии, за что он был уволен из Московского университета. Друзья нашли ему место в Институте точной механики и вычислительной техники, где работал Полетаев. Иванов вспоминал свое увлечение кибернетикой в конце 1950-х годов: «Мы устали от фраз официальной философии. Хотелось иметь дело с точно определяемыми понятиями и такими терминами, которые определимы посредством строго понимаемых операций». В то время «лингвистика была единственной сферой гуманитарных наук, разработавшей достаточно точные методы, и влияние официальной идеологии в ней практически отсутствовало. Неудивительно, что в эту сферу ринулись многие талантливые молодые люди»[420].

Кома Иванов был не одинок в своем предпочтении мира точной науки миру литературы и гуманитарных дисциплин, изувеченных партийным контролем и самоцензурой. Дубна и Академгородок в то время представляли собой почти образцовые интеллектуальные коммуны, братства равных, где все работали в соответствии со своими способностями и получали в соответствии со своим вкладом в общее дело. Ученые из неформальных семинаров Тимофеева-Ресовского, Ландау и Будкера оказались прототипами пока еще не существующего в СССР гражданского общества. Даже литературный авангард «оттепели», казалось, признал превосходство науки. При всем своем новаторстве и страсти молодые поэты «оттепели» не могли предложить универсальной глобальной альтернативы дискредитированной официальной идеологии так, как это делала кибернетика. Поэт Борис Слуцкий признал свое поражение в стихотворении «Физики и лирики», написанном под впечатлением знаменитой общественной полемики: «Что-то физики в почете/ Что-то лирики в загоне/Дело не в сухом расчете/Дело в мировом законе». Слуцкий упрекал лириков за слабость идей. Сила слова, приходил он к выводу, слабее силы числа: «Опадают наши рифмы/И величие степенно/Отступает в логарифмы»[421].

Атмосферу научно-технической утопии красочно и с юмором опишут в своем романе «Понедельник начинается в субботу» двое молодых писателей, братья Аркадий и Борис Стругацкие. Главные герои – «чародеи», молодые сотрудники секретной научной лаборатории. Поместив их в сказочное пространство, населенное колдунами и ведьмами, авторы придали книге легкий, развлекательный характер и тем самым как бы отвлекали внимание литературных церберов и цензоров. Впоследствии Борис Стругацкий вспоминал, что это книга о «лучших наших современниках – наших друзьях и любимых». В то время, говорил он, «мы искренне верили в коммунизм как высшую и последнюю стадию развития человеческого общества»[422]. Мир молодых ученых, полный импровизации, искрящегося юмора и неиссякаемого оптимизма, в полной мере соответствовал пусть и смутной, но страстной социалистической ориентации писателей. Им хотелось верить, что мозговитые молодые ученые с помощью компьютеров и технократической романтики смогут сделать то, чего не смогли сделать комиссары, вооруженные ленинскими лозунгами и маузерами.

«ЧЕСТНЫЕ» ЖУРНАЛИСТЫ

Журналисты, работающие в советских СМИ, были сотрудниками государственного аппарата пропаганды. Газеты, радио, телевидение, издательства – все находилось под контролем жесткой и многоуровневой цензуры. Напуганное революциями в Восточной Европе партийное начальство стояло насмерть против ослабления этого контроля. Однако все больше и больше журналистов начали испытывать границы дозволенного. Аудиторией, к которой они обращались, стала образованная «общественность», понятие из лексикона послереформенной интеллигенции в России 1860-х годов.

Этой перемене способствовали новые технологии и новый разворот холодной войны. При Сталине главным средством трансляции государственной пропаганды было не печатное слово, а радио. «Черные тарелки» громкоговорителей, передающие по проволочной связи только одну программу, были установлены во многих городах и селах. В дневное время отключать их было запрещено. Но все же некоторых мест радиопропаганда не достигала. После войны стали появляться трансляции на средних и коротких волнах[423]. Радиоэфир, однако, открывал доступ для иностранного вторжения. После 1953 года короткие волны превратились в главное оружие в психологической войне между странами Запада и советским режимом. В августе 1958 года экспертная комиссия уже докладывала Кремлю, что глушение западной радиопропаганды обходится дороже, чем работа всего внутреннего и международного советского радиовещания. «Несмотря на затраченные миллиарды, – говорилось в докладе, – глушение своей цели не достигает». «Глушилки» блокировали иностранное радио только в черте Москвы и в нескольких других крупных центрах, но уже буквально в нескольких километрах за городом чужие радиоголоса можно было уже слушать свободно. «Радиоинтервенция со стороны империалистических государств наносит огромный вред нашей идеологической работе. Она даже может причинить серьезный вред обороноспособности страны», – писали в заключении авторы доклада[424]. Западные пропагандистские радиостанции, в том числе «Голос Америки» и «Радио Свобода» (до мая 1959 года оно называлось «Радио Освобождение»), постепенно превращались в альтернативный источник информации для образованных и жаждущих новостей советских граждан.

Другим способом, помимо глушения, противостоять враждебной пропаганде было создание собственных вызывающих доверие СМИ, газет и журналов, которые люди рвали бы из рук и жаждали прочесть. Пришедшие в журналистику в пятидесятые годы ветераны войны и молодые выпускники университетов считали, что они вполне могут справиться с этой задачей. Распространение информации они считали важной миссией, двигателем социальных и культурных перемен, средством преодоления отсталости и мрачного сталинского наследия. С этой убежденностью пришла работать в научно-популярный журнал «Наука и жизнь» дочь Хрущева Рада Аджубей. Эту убежденность она пронесла через всю свою жизнь[425].

Муж Рады Алексей Аджубей стал лидером новой журналистской плеяды. Высокий и симпатичный, артистичный и талантливый, cмелый, темпераментный и нетерпеливый, он был одним из первых выпускников основанного незадолго до смерти Сталина факультета журналистики МГУ. Воспитывала Аджубея мать, известная в Москве портниха, одевавшая жен членов Политбюро и знаменитых актрис. Алексей не успел повоевать, поначалу хотел стать актером и даже учился методу Станиславского в Школе-студии МХАТа. Затем он перевелся в МГУ, где нашел для себя жизненное призвание – журналистику и подругу жизни – дочь Хрущева. Алексей и Рада поженились в 1949 году, и по мере восхождения тестя на вершину власти Аджубей быстро двигался вверх по карьерной лестнице. В 1955 году он был заведующим отделом спорта в «Комсомольской правде», а в 1958 году уже назначен ее главным редактором. В мае 1959 года он стал редактором «Известий», второй газеты страны после партийной официозной «Правды». В том году ему исполнилось 35 лет[426].

Из скучнейшей советской газеты «Известия» превратились в самую новаторскую и интересную. Аджубей был блестящим медиаменеджером. На первом же редакционном совещании он велел журналистам достать из своих рабочих столов «лучшие и важнейшие материалы», которые они не