Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

могли опубликовать[427]. «Государству не нужно, чтобы журналисты работали его адвокатами или прокурорами», – говорил он своим сотрудникам в 1959 году. – Мы должны бороться за новое в промышленности, сельском хозяйстве и науке. Бороться самым серьезным образом!» Пусть «Правда» остается рупором партийного руководства; «Известия» должны стать газетой интеллигенции, поддерживать «свежих, умных людей», которые хотят улучшить, обновить, реформировать медицину, образование, театр, науку, сферу обслуживания, розничную торговлю, общественную жизнь. Аджубей говорил о необходимости укрепления «морали, мужества и достоинства» в обществе[428]. Газета, продолжал Аджубей, должна идти к людям, отправлять корреспондентов в самые отдаленные уголки страны и приглашать «ученых, актеров, новаторов производства» писать для нее. Она должна рекламировать новые фильмы и пропагандировать открытия и изобретения. Каждую пятницу он предложил проводить встречи с творческими людьми: «Для организации таких встреч нам нужен только один энтузиаст». Новый главный редактор также говорил о необходимости достигать самых дальних уголков страны, писать «критические» и «честные» комментарии к зарубежным новостям, удовлетворять жажду советских людей узнать об окружающем их страну мире[429].

При Сталине то, как освещать события в стране и в мире, было монополией Политбюро и МИДа. Когда коллеги напомнили Аджубею об этом, он ответил: «Газета должна творить политику, а не только быть ее отражением». А на слова одного журналиста «На это нужно иметь право», он отреагировал: «Пойдем в ЦК и скажем: “Дайте нам право!” Нам нужно показать им свои материалы – раз, другой – и тогда мы это право получим»[430]. Указания Аджубея своим журналистам сводились к пяти принципам. Первый: газета – это собеседник, который должен не навязывать читателю свою точку зрения, а побуждать человека к собственным размышлениям. Второй: в каждом номере для привлечения читателя должна быть «бомба» (сенсационный материал) и «гвоздь» (главная история). Третий: журналист должен писать о том, что ему самому интересно (а значит, и читателю). Четвертый: надо слушать, о чем говорят и спорят люди, и немедленно откликаться. Пятый: адрес материала, как и адрес самого издания, должен быть точным[431].

Аджубей следовал этим принципам сам. Повседневный контакт с Хрущевым и личные связи с руководством КГБ и комсомола позволили ему поднять бесцветную советскую газету практически до уровня «второй», после партии, власти. Он не мирился с запретами партийных идеологов или государственной цензуры. Журналисты «Известий» добились доступа в закрытые города и ракетные полигоны, ездили на места военных учений. Цензурную проверку материалы «Известий» проходили быстрее, чем статьи «Правды» или сообщения ТАСС. Аджубей пользовался телефоном правительственной вертушки – еще одним преимуществом своего привилегированного положения – для звонков министрам и партийному начальству, выбивая для своих корреспондентов командировки и авиабилеты, а также информацию и разрешение на интервью.

В апреле 1961 года после полета Гагарина «Известия» за одни сутки собрали и выпустили иллюстрированную книгу о первом советском космонавте. Триста тысяч ее экземпляров были раскуплены мгновенно. «Известия» стали не только самой популярной, но и самой прибыльной советской газетой. В начале шестидесятых она стала расширяться, превращаясь в своеобразный медиаконцерн: стали выходить воскресное приложение «Неделя» о внутренней жизни и еженедельник иностранных новостей «За рубежом», воскресивший название закрытого в 1930-е годы журнала. Чтобы нарастить издательские мощности, в Западной Германии и Японии было закуплено лучшее современное печатное оборудование, для журналистов, сотрудников и их семей построены кооперативное жилье и дома отдыха[432].

Аджубей свысока, если не сказать презрительно, относился к партийным идеологам, старым сталинистским кадрам с их ограниченным образованием, воображением и талантами. Они отвечали ему страхом, завистью и ненавистью. Секретарь ЦК по идеологии Михаил Суслов при первой же возможности ставил палки в колеса всем инициативам Аджубея. Проигрывая время от времени ту или иную битву, Аджубей стремился выиграть войну за переформатирование советской культурно-информационной политики. В противоречивой оттепельной атмосфере, особенно когда Хрущев сам не мог определить свою позицию, Аджубей руководствовался творческим инстинктом: в вопросах культуры он был намного свободнее, чем в политике. Газета поддерживала молодые таланты в поэзии и искусстве. Из поездки в Париж он привез сборник стихов Николая Гумилева, бывшего мужа Анны Ахматовой, расстрелянного в 1921 году за участие в антибольшевистском заговоре. Принеся книгу в редакцию, Аджубей спросил у коллег на совещании: «Мы можем что-нибудь сделать для его реабилитации?»[433]

В «Известия» потянулись работать лучшие, нестандартно мыслящие авторы. Одним из самых замечательных был Анатолий Аграновский, пожалуй, самый яркий проводник «честной» и «мыслящей» журналистики хрущевской эры. Его отец, старый большевик из еврейской семьи, в тридцатые годы был журналистом «Правды» и «Известий». В 1937 году был арестован, но с началом войны выпущен на свободу. Аграновский считал себя продолжателем дела отца, а своей миссией – сделать социализм справедливой и гуманной общественной системой. У него был уникальный талант увидеть за внешними обстоятельствами те силы и мотивы, которые тормозили и топили «социалистический прогресс»[434]. В своей знаменитой статье 1962 года «Я был первым» 40-летний Аграновский рассказывал о путешествии на Алтай, родину второго космонавта Германа Титова. В отличие от других восхваляющих героя журналистов, Аграновский исследовал историю семьи космонавта. Он искал ответ на вопрос, как этот крестьянский сын сумел полететь в космос. Его ответ разительно отличался от штампованных лозунгов вроде «лучшей в мире советской системы образования» или «заботы партии о народе». Он писал, что Титов вырос в семье, получившей доступ к мировой культуре благодаря учителю-энтузиасту по фамилии Топоров, организовавшему в деревне, где жили родители Титова, коммуну «Майское утро». Все жители деревни читали и обсуждали Толстого, Тургенева, Гоголя, Горького и другие книги из русской классики. Топоров также предлагал читать Ибсена, Мольера, Гейне, Мопассана и Метерлинка. В «Майском утре» был даже свой крестьянский оркестр. Отец космонавта Степан поступил в Московскую консерваторию, а сына своего назвал Германом в честь персонажа Пушкина. Просветительская идиллия просуществовала до середины тридцатых, когда местные партийные власти обвинили лидера коммуны во «вредительстве». Аграновский взял интервью у гонителя Топорова, человека, из-за которого коммуна была разгромлена. Он также вспомнил, что его собственный отец в те годы пытался отстоять идеалиста-учителя, написав о нем в «Правде». В своем расследовании Аграновский ставил вопрос: кто же все-таки победил, энтузиаст-просветитель или его гонители? Вывод, к которому он пришел, был таков: «культ личности» Сталина развязал руки мракобесам-бюрократам и партийным карьеристам, которые ненавидели интеллигенцию. Но полет в космос Гагарина и Титова доказал, что интеллигенция – от конструкторов космических кораблей до сельских просветителей – в конечном счете победила. Без интеллигенции ни спутник, ни подвиги первых космонавтов были бы невозможны[435].

Статьи Аграновского побуждали думать, будоражили