Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

творческих людей, в числе которых был и Святослав Федоров, офтальмолог, изобретатель операций по имплантации искусственной роговицы и лечению глаукомы, а также метода коррекции близорукости[436]. На страницах массовой, читавшейся миллионами газеты, Аграновский сумел сформулировать главную тему оттепельной общественной мысли: социализм нельзя построить на насилии, страхе, подавлении и всевластии бюрократии. Построить его могут только творческие, целеустремленные люди, и люди эти должны создать горизонтальные связи солидарности, стать подлинной, а не показной интеллигенцией. Гуманизировать советскую печать, заставить людей размышлять о сложных фактах и проблемах жизни – такова была главная миссия новой журналистики, созданной Аджубеем и Аграновским[437]. Каждый номер «Известий» был примером прямой речи, глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере сервильной советской печати. Другие журналы и газеты, чтобы не потерять читателя, должны были тянуться за лидером, как могли[438].

Новая журналистика создала основу для возрождения социологии и изучения общественного мнения, полностью запрещенных при Сталине. В «Известиях» Аджубей ввел совершенно новый подход к читательским письмам. Был создан специальный отдел, сотрудники которого читали и анализировали приходящие в редакцию письма и на основе этого анализа выстраивали взаимодействие с растущей читательской аудиторией. «Одно точное и яркое письмо, – говорил Аджубей сотрудникам, – может спасти человека от казни и предотвратить остановку работы предприятия. Оно может делать политику». Количество писем в «Известия» выросло с тридцати тысяч в 1952 году до полумиллиона в 1964-м. Газета стала служить посредником между читателями и властями: подавляющая часть читательской почты касалась конкретных проблем, обуздания местной бюрократии и контроля над тем, как местные власти выполняют свои обещания. Реагируя на сигналы с мест, жалобы и просьбы о помощи, журналисты начинали расследования. Одного упоминания «Известий» было достаточно, чтобы заставить провинциальных и средней руки чиновников трепетать перед столичными журналистами так, как они раньше трепетали перед органами госбезопасности[439].

В мае 1960 года группа журналистов «Комсомольской правды», перенявших первопроходческие традиции Аджубея, совершила революционный шаг, создав первый в СССР Институт изучения общественного мнения. Все его сотрудники были выпускниками МГУ, горевшими энергией и идеями «оттепели» и желавшими улучшить общество. Они взяли на вооружение математическую статистику, социологические анкеты и все больше и больше входящие в моду кибернетические подходы. Изучение общественного мнения исходило из самой миссии «честной журналистики» – превратить советскую печать в посредника между людьми и властями, но также между интеллигенцией и государством. Один из членов группы, Борис Грушин, признавал сорок лет спустя, что главная задача института состояла в «распространении и укоренении в массовом сознании ценностей и норм, типов сознания и поведения, которые составили бы основу для коммунистического образования молодежи». «Комсомольская правда» также получала гигантское количество писем – 16–17 тысяч ежемесячно. Социологам предстояло узнать побольше об авторах писем, распределить их по категориям и установить с ними диалог и доверительные отношения. В то же время, говорил Грушин, новый институт предоставил ему широкие возможности проводить социологические исследования, пользуясь предоставляемой газетой относительной свободой[440].

Свой первый опрос Грушин и его группа провели с 10 по 14 мая 1960 года накануне визита Хрущева в Париж на саммит с лидерами США, Великобритании и Франции. За несколько дней до визита, 1 мая, над Уралом был сбит американский разведывательный самолет U-2, и его пилот Гэри Пауэрс попал в руки советских властей живым. Тем не менее еще оставались надежды, что этот инцидент не помешает запланированному визиту президента Эйзенхауэра в СССР. В опросе было три вопроса: Удастся ли человечеству предотвратить войну? На чем основана ваша уверенность? Что должно быть сделано прежде всего для укрепления мира? Для опроса грушинская группа специально выбрала десять населенных пунктов вдоль тридцатого меридиана от Мурманска на севере через пригороды Ленинграда и до южной Украины. Многие жители этих мест пережили немецкую оккупацию во время войны. Из тысячи опрошенных 72 процента (а в некоторых местах до 90) потеряли родных и близких. Катастрофические потери и непреходящая боль предопределили очевидное «нет» в ответе на первый вопрос. У советских людей оставалась «кровоточащая память» о Великой Отечественной войне, и они поддерживали курс Хрущева на мир и переговоры с западными державами. Результаты опроса молодые социологи подсчитали за день[441]. Они были опубликованы в «Комсомольской правде» 19 мая, но к этому времени мирная повестка парижского саммита пошла прахом, и Хрущев произносил угрожающие тирады в адрес западных «милитаристов».

Наряду с пропагандистской подготовкой к саммиту у Грушина и его молодых коллег была и методологическая задача при проведении опроса. Они хотели определить, как страхи войны коррелируются с надеждами на будущее. Результаты оказались парадоксальными: советские люди, жертвы войны, обладали «казалось, безграничным оптимизмом» и «более чем уверенно смотрели в собственное будущее и будущее человечества». Большинство респондентов в своих ответах писали, нередко с немалым энтузиазмом, об уверенности в мирном будущем. Оптимизм советских людей, отмечал Грушин, был напористым, чрезмерным, «с налетом театральной экзальтации». Одна пятая опрошенных заявили о своем намерении «крепить мир» «собственным трудом», «перевыполнять государственные планы» и «выполнять обязательства перед государством». Результаты опроса дали Грушину другое направление в его исследованиях. Разделяя оптимистический настрой времени, он был поражен отсутствием индивидуального критического мышления и привычным доверием советских людей к лозунгам государственной пропаганды[442]. Это был тот самый феномен, который сыграл решающую роль в становлении сталинизма.

Неожиданное открытие сделала в те годы еще одна группа молодых журналистов, работавших в «Известиях» и «Комсомольской правде». Это были корреспонденты-аграрники, по большей части выходцы из села, с любовью и преданностью относившиеся к русскому деревенскому образу жизни. Одним из них был Юрий Черниченко, сын агронома, детство которого прошло среди кубанских казаков Северного Кавказа во времена страшного голода, вызванного сталинской продразверсткой. «Меня могли похитить и съесть», – вспоминал он, имея в виду бытовавшие там случаи людоедства. Он, однако, выжил и в год смерти Сталина сумел окончить филологический факультет Кишиневского университета. В середине пятидесятых добровольцем отправился на целину и прожил там пять лет, отправляя статьи в различные московские газеты, работая трактористом и пытаясь вникнуть в проблемы советского сельского хозяйства. Поначалу Черниченко был захвачен грандиозностью хрущевской идеи. Но со временем он и его коллеги стали приходить в ужас от вызванных бесхозяйственностью огромных потерь урожая, нехватки хранилищ для гниющего зерна, недостатка топлива и запчастей для тракторов, неэффективных методов распашки хрупкой степной почвы и склонности местных властей к жульничеству, показухе, очковтирательству и строительству потемкинских деревень. Увиденное на целине заставило его и его коллег по-новому взглянуть на трагедию сталинской коллективизации 1930-х годов и голод конца сороковых, на уничтожение русского крестьянства.

В то же время позиция