Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

на участие в забастовке[466]. В начале шестидесятых Ронкин с друзьями основали подпольную группу «Колокол», в честь знаменитого эмигрантского журнала, издававшегося в XIX веке в Лондоне Александром Герценом. Группу раскрыли, и ее члены были арестованы. Из «дел», заведенных КГБ и прокуратурой на Ронкина и его товарищей, видно, что они были образцовыми комсомольцами, идеалистическими строителями коммунизм[467].

Гораздо больше, однако, было тех, кто верил в «истинный» марксизм-ленинизм и поэтому решил внести свой вклад в реформирование общественно-политической системы легальным путем. Вера в необходимость реформ и в возможное освобождение от наследия сталинизма привела многих образованных людей, интеллигентов к мысли вступить в правящую партию. Практически все честные журналисты, философы, социологи времен «оттепели» были или стали ее членами. У многих родители были старые большевики, партийно-государственные функционеры, репрессированные и уничтоженные в годы сталинизма. Речь Хрущева на XX cъезде убедила их в правильности сделанного ими выбора. Ярким представителем этой группы был Лен Карпинский. Его отец был редактором коммунистической газеты «Беднота», лично знал Ленина и назвал сына в его честь. Он был убит во время Большого террора, но после войны Лен все же сумел поступить в МГУ. Окончив университет в 1952 году с дипломом философа, он, по его собственным словам, «абсолютно верил в правильность» марксистской социальной и экономической теории. Он мог загнать в тупик партийных идеологов неортодоксальными цитатами из Ленина. Курс Хрущева укрепил Карпинского в его романтической вере. Он верил в силу интеллекта, в свою способность помочь Хрущеву в его борьбе за реформы и в преодолении сопротивления созданной при Сталине бюрократии. Благодаря «оттепели», Карпинский стал редактором теоретического журнала «Молодой коммунист»[468].

Наиболее зрелую группу «истинных» марксистов-ленинцев в партийных рядах составляли ветераны войны. Среди них были философы Евгений Плимак и Георгий Шахназаров, историк Анатолий Черняев. О Черняеве стоит рассказать особо – хотя бы из-за уникальных воспоминаний и дневников, которые он оставил для истории. Его родители были дворяне, отец погиб в Белой армии, а мать воспитывала сына по канонам дореволюционной московской интеллигенции. Черняев учил французский, но вырос коммунистом-идеалистом, поверившим в великую освободительную силу большевистской революции. Он поступил в МГУ еще до начала войны, но окончить университет смог только проведя четыре года на фронте. В годы позднего Сталина Черняев стал преподавать на истфаке МГУ. Его подлинной страстью стала мировая культура, а еще – женщины. Его старейшим другом в московских интеллигентских компаниях был поэт Давид Самойлов. Черняев рано освободился от всеобщего помешательства Сталиным. Вскоре после войны он шел в университетской колонне по Красной площади во время первомайской демонстрации. Прошли мимо Мавзолея, Сталина на трибуне не было, но в какой-то момент все закричали, Черняев оглянулся назад и внезапно, как в застывшем кадре, увидел «зад и сапоги Сталина, враскорячку поднимающегося по лестнице на трибуну». «С тех пор эта сталинская задница и бушующие массы народа стали как бы символом моего окончательного отношения к вождю», – вспоминал Черняев. Его отторжение было не идеологическим, не из-за несогласия с политикой Сталина, а на более глубинном уровне этики и эстетики. Оно вылилось из ощущения тирании, того, что «над тобой, над всем, что ты приучен считать порядочным, над всей той культурой, шедшей от Толстого и Чехова, от Шекспира и Анатоля Франса, которая стала для тебя предметом культа, стоит грубая, невежественная, совершенно чуждая твоему внутреннему миру сила». В годы «оттепели» Черняев, как и многие другие интеллектуалы, страстно увлекался марксистско-ленинской философией. Ленин был его героем – человеком действия и мысли и, как ему страстно верилось – антиподом Сталина[469].

Для многих интеллектуалов-партийцев «оттепель» стала захватывающим временем поисков и перемен, в которых они искали и находили для себя место. Лен Карпинский, например, в 1956 году был включен в комсомольскую делегацию в Польшу и впечатлил начальство способностью на равных вести полемику с польскими коллегами, критически настроенными по отношению к СССР. В 1959 году его назначили заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ. Анатолий Черняев в том же году был приглашен на работу в научный отдел ЦК КПСС, отвечавший за контроль над гуманитарными дисциплинами. Вскоре он стал тяготиться этой жандармской работой и был направлен в Прагу на работу в международном коммунистическом журнале «Проблемы мира и социализма». Другие марксисты-ленинцы использовали свои партийные связи и положение в комсомоле для запуска новых социальных проектов. Однокурсник Карпинского по МГУ Юрий Левада стал одним из тех, кто возродил советскую социологию, разгромленную при Сталине. Во время молодежного фестиваля 1957 года Левада организовал дискуссионные клубы с участием иностранной молодежи. В 1959 году возглавляемая им группа мониторила отношение посетителей к американской выставке в «Сокольниках», а после ее окончания представила партийному и комсомольскому начальству аналитический материал с социологическими выводами. Борис Грушин, изучавший марксистскую теорию познания и логику в МГУ, использовал свои связи и работу в «Комсомольской правде» для создания первого в СССР Института общественного мнения. Все эти люди надеялись, что их исследования и анализ дойдут до партийного руководства и повлияют на формирование политики.

В конце 1950-х годов «истинные» марксисты-ленинцы резко выделялись из общего ряда и стали в комсомольской иерархии группой, четко ориентированной на реформы. Несмотря на бюрократические препоны, они добивались многого – в том числе благодаря горячей поддержке в студенческих массах. Под руководством Карпинского комсомол начал оказывать материальную и организационную поддержку театральным и поэтическим студиям, художественным кружкам, которые, как грибы после дождя, стали появляться в вузах по всей стране. Первое время комсомольцы-реформаторы пользовались определенной свободой и могли расходовать средства по своему усмотрению. В числе других автономных студенческих ассоциаций были первые экологические группы, клубы песни и общества поддержки научно-технического творчества[470].

В то же время идеалисты такого рода по-прежнему составляли ничтожное меньшинство внутри партийной иерархии. Им приходилось работать в окружении циничных людей, закаленных опытом бюрократических интриг, бумаготворчества и выживания. Высшее образование и культурные запросы меньшинства контрастировали с поразительно низким уровнем культуры и образования бюрократической массы, включая высших партийных иерархов, членов ЦК. Даже Сталин к концу жизни говорил с пессимизмом – быть может, наигранным – о сформированном при нем партийном аппарате, который «не обладает глубоким пониманием марксизма. Большая часть его выросла на цитатах, а не на изучении Маркса и Ленина»[471]. Молодые партийные интеллектуалы наивно полагали, что их превосходство в знании «буквы и духа» марксизма-ленинизма дает им преимущество перед старой гвардией. Они с презрением относились к «некультурности» партийных аппаратчиков, считая ее источником консервативного и реакционного поведения партийной бюрократии. Молодые реформаторы также