Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

пережил сталинский террор и стал главным пропагандистом Сталина на Западе, организовав с помощью своих зарубежных коллег в Западной Европе фантастически популярную кампанию «борьбы за мир». После смерти Сталина Эренбург энергично создавал себе новый имидж. Его коньком стало возрождение того, что еще осталось от раннесоветской культуры, и переоткрытие ее европейских истоков. Он начал писать мемуары, которые назвал «Люди. Годы. Жизнь». Книга была не просто воспоминаниями. Эренбург последовательно и избирательно возвращал в публичное пространство советской культуры русских писателей, художников, интеллектуалов, вычеркнутых в 1930-е годы из общественного сознания. В апреле 1960 года Эренбург отправил первый том своих воспоминаний в журнал «Новый мир», его главному редактору Твардовскому. Осенью, после растянувшейся на несколько месяцев цензурной проверки и согласований с чиновниками, воспоминания увидели свет[486]. Петр Вайль и Александр Генис так оценили это событие: «Не только западная, но и русская культура ждала своего второго открытия. И Эренбург азартно открывал». Максимилиан Волошин, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Андрей Белый, Исаак Бабель, Всеволод Мейерхольд и многие другие «вошли в сознание советского общества из “энциклопедии” Эренбурга, которая была полней Большой советской [энциклопедии]»[487]. Высокая европейская культура стала для еврея Эренбурга светской религией, которой он был верен до конца жизни. В 1966 году он говорил: «Мы все должны реабилитировать сознание. После отторжения религии сделать это можно только через искусство». По мере сил Эренбург поддерживал официально запрещенное искусство авангарда 1910–1920-х годов[488].

Эренбург, однако, не стал лидером новой интеллигенции. Его биография была слишком тесно спаяна со временем Сталина, а его левый европейский космополитизм не давал ответы на «проклятые» русские вопросы «кто виноват?» и «что делать?». В годы войны Эренбургу удалось как никому воззвать к русскому национальному чувству своими призывами «убей немца», но в «оттепель» требовалось нечто другое, чего он дать не мог. Это другое дал русский, крестьянский сын и большой поэт Александр Твардовский. В августе 1958 года Хрущев, которому нравились стихи Твардовского, пригласил поэта в Кремль и предложил ему стать главным редактором «Нового мира». Твардовскому исполнилось сорок пять лет[489]. Дневники, опубликованные его детьми десятилетия спустя после его смерти, – документ незаурядного человека, раздираемого мучительными сомнениями[490]. Твардовский еще при Сталине стал высокопоставленным советским чиновником от литературы, членом ЦК партии. Он был вхож в высшие эшелоны власти, пользовался телефоном правительственной связи и был лично и близко знаком с людьми из самого верхнего уровня партийной бюрократии, включая непосредственных помощников Хрущева – привилегия, которую среди писателей имели немногие. Твардовский верил в освободительную миссию русской революции и основополагающие принципы советского строя. Он даже принял участие в конкурсе на текст нового советского гимна и посвятил этой работе бесчисленное количество часов. Он также долго не мог отделаться от сталинской привычки делить мир на «своих» и «чужих» – во вторую категорию входили не только враги большевиков, но и пессимисты, нытики, злопыхатели, «мещане» и многие другие.

В то же время Твардовского терзали кошмары из прошлого, особенно сталинская коллективизация, в ходе которой молодой крестьянский поэт, делавший первые шаги в литературе, был вынужден отречься от «раскулаченного» отца[491]. При всех своих партийных привилегиях Твардовский оставался в душе русским мужиком: сердце его осталось в деревне. Трагическая судьба крестьянства и уничтожение традиционного уклада деревенской жизни тяжелым камнем висели на его совести. Осознание того, что произошло – уничтожения и гибели русского крестьянства – пришло к нему не сразу и не легко[492]. Но когда это случилось, совесть не позволила ему ни забыть, ни простить[493]. От писателей, которые пережили ссылку и каторгу, он узнавал о лагерном аде. Самым болезненным оказалась случайная встреча с земляком, председателем колхоза, который поведал писателю, давно не бывавшему в родной деревне, что там, где некогда кипела жизнь, где работали крепкие работящие люди, теперь царит безлюдье, запустение и нищета. Воспоминания о деревенском детстве, которые были «золотой, самой чистой частью сердца», оказались порушены. В 1957 году он задумал написать автобиографическую поэму «Пан Твардовский» об отце и прежнем укладе русской деревни[494].

Завотделом пропаганды ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов поздравил Твардовского после встречи с Хрущевым: «Ну ты теперь наш первый поэт! Хрущев тобой интересуется больше, чем любым другим писателем страны!»[495] Помощник первого секретаря Игорь Лебедев был выпускником ИФЛИ, ценил литературу и стал важным связующим звеном между «первым поэтом» и коммунистом номер один. Благодаря Лебедеву Хрущев, никогда ранее не бравший в руки толстые литературные журналы, оказался вовлечен в дела «Нового мира» и нередко поддерживал своим авторитетом редакционные решения Твардовского. До смещения Хрущева Твардовский мог использовать это обстоятельство для преодоления цензуры и сопротивления Министерства культуры и отделов ЦК, где продолжали заседать ревнители догматов «социалистического реализма».

Твардовского тошнило от лжи и помпезности партийной пропаганды. Масштаб таланта и личности позволял ему увидеть то, что другие не замечали. Привилегией члена ЦК КПСС был доступ к закрытым публикациям «для служебного пользования», к западным социологическим и историческим исследованиям, к эмигрантской периодике и изданиям, совершенно недоступным обычному советскому человеку. Твардовский пользовался этим сполна. Им руководило сходное с Хрущевым, еще одним крестьянином во власти, чувство ответственности за социализм – он хотел очистить партию от сталинских карьеристов, дать народу вздохнуть свободно. Особенно беспокоило Твардовского то, что идеологическое лицемерие и школьная ложь превратили «великое учение [Ленина] в скучные страницы обязательного учебника»[496]. Он понял: если новое поколение образованной молодежи перестанет верить в коммунизм, то дело революции будет проиграно. И тогда все жертвы этой революции, все колоссальные потери и разрушения – все будет напрасно.

Долгие размышления, часть которых отложились в его дневниковых записях, привели Твардовского к мысли, что его миссия – сделать «Новый мир» журналом морального и общественного возрождения. Средством достижения этой цели была для него русская литература, главная страсть его жизни. Высокопоставленный литературный чиновник и партийный аппаратчик, он прекрасно понимал, насколько трудной будет эта задача. Предыдущие попытки московских писателей опубликовать лучшие литературные произведения и вернуть себе право определять, что есть «хорошая» литература и подлинная культура, заканчивались идеологическим погромом. Занимавшиеся культурой и пропагандой бюрократические структуры получили при Сталине монополию в этой сфере и отдавать ее не собирались. И все же Твардовский был готов посвятить себя возрождению русской литературы и ее общественной роли. Его усилия и терзания сделали «Новый мир» главным культурным событием советских 1960-х годов, публичным воплощением духа и мировоззрения послесталинской интеллигенции.

В ПОИСКАХ ЯЗЫКА

Мастерской культурного языка и стиля старой интеллигенции была русская литература. Советская власть растоптала старую