Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

были полны решимости сместить когорту «партийных философов» – карьеристов-начетчиков сталинской поры. Им не терпелось использовать собственные теоретические знания для обновления ведущей роли партии в обществе.

Партийная журналистика, составление речей для полуграмотного Хрущева и других высших партийных лидеров, умение полемизировать с зарубежными коммунистами были областями, где «истинные» марксисты-ленинцы внутри партии имели фору перед более опытными, но менее образованными старшими коллегами. Некоторые из правоверных молодых марксистов получили уникальную возможность пожить в атмосфере «международного коммунизма» в Праге, где работала редколлегия журнала «Проблемы мира и социализма» – теоретического органа международного коммунистического движения. Журнал был создан как замена распущенному в 1956 году Коминформу и стал той площадкой, где западные коммунисты и советские партийные интеллектуалы общались, спорили и подружились на всю жизнь[472]. Это был опыт, которого коммунистические интеллектуалы СССР не имели с 1920-х годов. Анатолий Черняев, который провел в Праге 1959–1961 годы, считал, что этот период изменил его жизнь и мировоззрение не меньше, чем военный опыт. Он и другие советские интеллектуалы ощутили себя в этом прекрасном городе «европейцами», привыкли к атмосфере равноправия и демократизма, разительно отличавшейся от иерархического и подобострастного «царства» московской бюрократии. Они дискутировали в редакции, в коридорах, в столовой за обедом или в ближайшей пивной за кружкой пива. Они ходили друг к другу в гости, влюблялись, учились понимать друг друга и языки разных культур. Относительно молодые, 35–40 лет, они свободно обсуждали в своем кругу самые чувствительные проблемы советского общества. И, главное, они были убеждены, что реформы в Советском Союзе неизбежны и что они скоро наступят. В этом пражском сообществе интеллектуалов-коммунистов были будущие проводники «нового мышления» в международной политике и «социализма с человеческим лицом» в политике внутренней: Иван Фролов, Алексей Румянцев, Георгий Арбатов, Вадим Загладин, Николай Иноземцев, Олег Богомолов, журналисты Юрий Карякин и Борис Грушин, философ Мераб Мамардашвили, историки Евгений Амбарцумов и Ахмед Искендеров[473].

Хрущев породил и раздал много несбыточных обещаний, а его курс в конечном счете захлебнулся в показухе и безалаберности. Но именно это время вернуло людям чувство гордости, оптимизм и надежду. Эффект спутника, культ науки и стойкая вера в марксистские законы истории породили в среде московской интеллигенции веру в возможность постепенного преодоления наследия сталинизма и в то, что реформы могут вывести Советский Союз на верный путь развития. «Истинные» марксисты-ленинцы все еще верили, что партия и ее руководство могут стать двигателем реформ и перемен. И больше всего они верили в то, что сила просвещения, их знания в конечном счете возьмут верх над «некультурным» и консервативным бюрократическим большинством. Ценности и взгляды, характерные для русской интеллигенции, прорастали в таких неожиданных местах, как партийные и комсомольские структуры. Оптимистически настроенные ученые, журналисты и мыслители внутри партии и за ее пределами уповали на прогресс, культуру, человеческий разум и нравственное возрождение. Пережитое многими из них в 1956 году горькое разочарование подвергло испытанию их веру, но не подорвало их надежды. Они жили во времена больших социальных, научных и технических свершений, о которых предыдущее поколение могло только мечтать – и считали, что это только начало. Они не сомневались, что прогресс, образование, науки и высокая культура одержат верх над реакционными мракобесами в партии и государстве. Годы спустя, умудренный совсем другим опытом поэт Давид Самойлов вспоминал, что иллюзии рубежа 1950–1960-х годов были, вероятно, необходимы и даже благотворны для выросших в сталинской яме людей: «Нужно было залечить жгучие раны памяти. Нужно было, чтобы зарубцевался страх… Ибо кто бы выдержал переход от кровавой веры к кровавому неверию, к сдиранию бинтов, к обнажению язв? Иллюзии были госпитальным сном. В них мы медленно выздоравливали»[474]. Частью этого процесса выздоровления было возрождение идеи интеллигенции, веры в гражданское сообщество, которое могло бы составить нравственный и культурный авангард страны.

5. Возрождение интеллигенции (1959–1962)

Интеллигенции в прежнем смысле слова больше не существовало, но нам хотелось верить, что мы сможем вернуть ее интеллектуальное и духовное величие. Мы ставили себе целью предъявить права на ценности, оставленные теми, кого преследовали цари и уничтожила революция.

Людмила Алексеева. Поколение Оттепели.

Начало шестидесятых знаменовало собой перелом в интеллектуальной и культурной истории России. Всего лишь через несколько лет неопределенной «оттепели» и приоткрытия внешнего мира, после прекращения террора, но в условиях по-прежнему репрессивного режима, при разгромленном и забитом обществе, у небольшого числа советских людей родилось самосознание, выделившее их в особую духовную общность. Произошло почти чудо – возрождение понятий и ценностей русской интеллигенции. Идея этой общности, которую раньше помнили лишь уцелевшие представители дореволюционного поколения ученых, художников, профессоров и учителей, стала охватывать молодых людей, никогда не знавших жизни вне советского строя, выросших и получивших образование в период позднего сталинизма и «оттепели».

Уже говорилось о той экосистеме, в которой стало возможным такое возрождение. Резко возросшее число выпускников вузов и людей с учеными степенями стало естественной социальной базой интеллигентского сообщества. Было важно и другое: дух и идеалы интеллигенции оказались нужны тем молодым людям, кто верил в нравственные и идейные ценности, оскверненные в годы сталинского правления. Самые энергичные и талантливые мужчины и женщины послевоенного поколения считали недостаточным профессиональное самовыражение в науке, медиа и искусстве. Они стремились создать новый язык гражданственности, социальной и нравственной ответственности, правды и искренности. Те, кто поверил в новое сообщество, также стремились создать новое социальное пространство – вне мира общественного официоза, в плену которого прожили их родители и старшие товарищи. В своем кругу они культивировали гуманизм – этику и эстетику, несовместимую с грубой тиранической силой и рабским сознанием[475].

Возрождение феномена интеллигенции связано с Москвой – потому, что там были сконцентрированы все «творческие союзы» и базировалась Академия наук. Но для нового сообщества эти институты не могли стать опорой. Людмила Алексеева вспоминала, что в 1959–1960 годы ее друзья с гордостью говорили о себе «русская интеллигенция», резко противопоставляя себя официальной «советской интеллигенции»[476]. Речь шла о чисто символическом отождествлении: от старой интеллигенции остались лишь отдельные «могикане». По своему социальному происхождению и взглядам компании молодых друзей слишком сильно отличались от образованных людей 1910-х и даже 1920-х годов. Свободомыслящие молодые москвичи отрекались от сталинистской лжи и догматики, но не от ценностей революции и социализма. Роль «настоящей» интеллигенции, как они надеялись, состоит в гуманизации советского общества, а не в его разрушении. Дореволюционные альтернативы большевизму, такие как социализм «меньшевиков» или «народничество» эсеров, поверженные и отвергнутые в годы Гражданской войны и террора, их не вдохновляли. Большинство из них не имело четкого