Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

культуру, но при этом канонизировала ее язык и некоторых ее творцов. Проза и поэзия Пушкина и Гоголя, Герцена и Белинского, Толстого, Чехова и Горького, Некрасова и Блока (но не Достоевского, Лескова и большинства литераторов Серебряного века) стали литературным фундаментом советского образования несмотря на то, что их этические и философские идеи в корне расходились с советской практикой. Литературные шедевры русской культуры с их прозрениями и пророчествами приобрели новую значимость в годы «оттепели», по ним ставились театральные спектакли и снимались фильмы. В 1956 году в классическом Малом театре в Москве был поставлен спектакль «Власть тьмы» по трагедии Толстого. Исполнявший главную роль актер Игорь Ильинский впоследствии вспоминал, что он мучился раздвоением сознания. Как советский гражданин он усвоил набор идеологических установок, но чтение Толстого, к его ужасу, убеждало в их лживости. В статье в «Литературной газете» и позднее в мемуарах Ильинский объяснял: «Не скрою, я боялся, что идеи Толстого в этой драме могут быть восприняты как не совсем современные. Я не мог изменить Льву Толстому, не мог изменить и современной советской идеологии. Был момент, когда я из-за этих внутренних противоречий отказался от роли, но могучий талант Толстого захватил меня и увлек на путь правды, властно требуя доверия к себе». Причиной терзаний Ильинского была главная идея пьесы: безбожие означает власть тьмы; спасение кроется в человеческой душе. Подобные взгляды после десятилетий советской власти были в России табуированы и забыты[497].

Недавнее трагическое прошлое придало русской классике исключительно современное звучание. Достоевский, считавшийся «реакционером» в 1920—1940-е годы и «реабилитированный» в «оттепель», стал одним из ее литературных открытий. В 1957 году на сцене ленинградского Большого драматического театра режиссером Георгием Товстоноговым был поставлен «Идиот». Роль князя Мышкина играл Иннокентий Смоктуновский. Родом из белорусской крестьянской семьи, он вместе с родными бежал в Сибирь от коллективизации и голода. Во время войны был призван в армию, в 1943 году побывал в плену, затем – спасаясь от преследований «органов», уехал работать на заводы Крайнего Севера. В самом начале работы над ролью Мышкина Смоктуновский, подрабатывавший на съемках какого-то фильма, заметил коротко стриженного человека, который читал книгу и никого не замечал вокруг. Оказалось, что этот человек только что вернулся из лагеря. И вдруг Смоктуновскому явился образ современного Мышкина: человек, преследуемый теми, кого его вера и философия предписывают любить[498]. Зрители были потрясены игрой Смоктуновского, но многие ли сумели уловить смысл, который он вложил в свою роль?

Даже такие люди, как Ильинский и Смоктуновский, не могли до конца осознать глубины советской трагедии и размаха ее преступлений. Мифы революции и Гражданской войны, память о культурном пространстве НЭПа мешали бескомпромиссной оценке того, что произошло с Россией, ее народами и ее культурно-интеллектуальным слоем. Для переживших войну и выросших после нее молодых людей главной и насущной задачей было отбросить канон соцреализма, и это поглощало почти всю их творческую энергию. Лучшим оружием в этой борьбе молодые литераторы считали «современный стиль», поток «искреннего» сознания. В этом смысле они мало чем отличались от Аллена Гинзберга и Джека Керуака в нью-йоркском Гринвич-виллидже пятидесятых или немецких, французских и итальянских художников «новой волны» несколькими годами позже. Акцент на стиле и форме был историческим продолжением юношеского бунта стиляг конца 1940-х – начала 1950-х. Ставшие во время «оттепели» поэтами, писателями, художниками и музыкантами бунтари той поры по-прежнему дорожили воспоминаниями своей «стиляжьей» юности. Они узнавали друг друга по сленгу, умению «говорить современно».

Одной из сфер возникновения современного стиля стала поэзия. Гуру для молодых культурных бунтарей был Маяковский, революционный поэт и великий новатор, язык которого стал вдохновением для множества подражателей. Его стих был синкопированным, бунтарским, бескомпромиссным и жестким. Такой же необычной была и его частная жизнь: он жил в несчастливом браке на троих со своей возлюбленной Лилей Брик и ее мужем писателем и критиком Осипом Бриком. Лиля пережила годы сталинизма и даже пользовалась, благодаря заступничеству Сталина, иммунитетом от преследований. Ее родная сестра Эльза (Триоле) вышла замуж за французского поэта-коммуниста Луи Арагона и жила в Париже. Московская квартира Бриков была уникальным местом для богемы, живым напоминанием о литературных салонах Серебряного века и кружках 1920-х годов. Маяковский прятал свою израненную душу за публично декларируемыми революционными убеждениями. Его самоубийство в 1930 году стало водоразделом между радикальной «левой» культурой и навязанным сверху «социалистическим реализмом»[499]. В 1959 году в Москве на улице Горького, недалеко от Кремля, власти возвели памятник Маяковскому, и в течение следующих нескольких лет поклонники поэзии и просто любопытные собирались у его пьедестала для публичного чтения стихов[500].

Большинство тех, кто собирался вокруг памятника Маяковскому, верили в революционное наследие и коммунистические принципы и хотели изменить «эту систему, не разрушая ее до основания». Один из них вспоминал, что «борьба за советскую власть предполагала борьбу против всего плохого: против партийной лжи, коррупции и т. д.»[501]. Эмоциональные поэтические чтения перед толпой, собравшейся на площади у памятника, давали эффект гласности, почти катарсиса. Чувствовалась огромная потребность публично говорить о том, что долгое время было частным, потаенным, запретным. В числе таких тем был даже язык дружбы и любви, интимных переживаний, сомнений и трагического опыта[502]. Вскоре площадь Маяковского, где стоял его памятник, стали называть просто «Маяк» – место, где интеллигенты-одиночки могли обрести чувство гражданской общности. Там молодые люди обменивались информацией, передавали друг другу отпечатанные на машинке или переписанные от руки неопубликованные стихи, в том числе Слуцкого, делились книгами или журнальными статьями[503]. Возникнув как символ канонизированного Сталиным поэта, площадь Маяковского превратилась в место эмансипации слова и духа.

Восхождение молодого поэтического поколения было стремительным. Лидерами этой когорты были Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Они обладали ярким талантом к публичным выступлениям и читали свои стихи не избранному кругу знатоков, а перед широкой студенческой аудиторией. Слуцкий и Самойлов, поэтические пророки поколения ветеранов войны, оказались на обочине публичной поэзии. Слуцкий потерял уважение многих после своего злосчастного участия в травле Пастернака. Кроме того, в его стихах было слишком много личной боли и слишком мало обязательного в то время программного идеализма и оптимизма. Самойлов остался малоизвестен широкой читающей публике. Его поэзия, пронизанная ранней мудростью и горькой иронией, плохо отвечала духу времени[504]. Другое дело – Евтушенко: его лирика просто бурлила верой в будущее и социальным активизмом, рождала чувство ширящихся горизонтов. Избегая слишком острых для цензуры тем, Евтушенко четко следовал за Хрущевым, отделяя «истинный» коммунизм от наследия Сталина. В ранней автобиографической