Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

И все же любое стремление к культурному и интеллектуальному освобождению от государственного гнета было чрезвычайно важным. Именно понятие «настоящей» интеллигенции помогло многим образованным людям и деятелям культуры ощутить гражданскую солидарность. Для начала новому сообществу нужно было назвать себя. В декабре 1960 года в журнале «Юность» появилась статья молодого литературного критика Станислава Рассадина под названием «Шестидесятники: книги о молодом поколении». Автор писал о «шестидесятниках» как новом сообществе людей, способных и желающих думать. В мемуарах, написанных сорок лет спустя, Рассадин объяснил, что писал не столько о молодежи, сколько о возрожденной интеллигенции, обо всех тех, кто разделял надежды на лучшее, более гуманное, демократическое общество. Шестидесятники хотели разрушить царство мертвых слов. В отличие от их предшественников, они не обманывались высокопарными лозунгами и не были готовы идти строем по указке государства[477]. Критику «культа Сталина» и «оттепель» эти люди воспринимали как естественный феномен, как неизбежную фазу исторического прогресса.

НАСТАВНИКИ

Возрождение духа и общности интеллигенции требовало творческого акта, символического воссоединения послесталинской эпохи и досталинской культурной и интеллектуальной истории. Похороны Бориса Пастернака в 1960 году стали одним из таких символических событий. В Переделкино на похоронах встретились представители двух миров: поколение Константина Паустовского, уцелевшие осколки той художественной среды, которую Пастернак называл «музыкой во льду», и люди «нового ренессанса» Давид Самойлов и Лев Копелев. Крышку гроба Пастернака несли два молодых писателя, которым было вскоре суждено войти в историю правозащитного движения: Андрей Синявский и Юлий Даниэль[478].

Большинство молодых, пришедших проститься с Пастернаком, знали его стихи 1920-х годов, но не могли знать о его позднейших взглядах на революцию и трагедию сталинских лет. Образ Юрия Живаго, пронизанный евангельскими метафорами, вряд ли мог резонировать с опытом молодого поколения советских людей, воспитанных на героях и мучениках революции[479]. И даже те немногие, кому удалось прочесть запрещенный роман Пастернака, едва ли были в состоянии оценить «религиозную симфонию» жизни и смерти героя романа. Твердо веря в общественный прогресс, они, как писал в 1950-е годы философ-эмигрант Федор Степун, вряд ли могли понять, что Пастернак отвергал революцию «не как политическое движение, которому он противопоставлял другое движение, а как ярко выраженное воплощение опутавшей современное общество лжи»[480].

Для молодых поклонников Пастернак был еще одной жертвой сталинской системы, пережившей Сталина, – новомучеником в борьбе за освобождение культуры из-под гнета государственной бюрократии. Молодые хотели заново открыть и возродить задавленные и искореженные культурные и интеллектуальные традиции первого послереволюционного десятилетия. Их героями и примерами для подражания были Маяковский, Мейерхольд, Эйзенштейн и Пудовкин. Их привлекали футуризм, конструктивизм, супрематизм и другие «измы», еще не запрещенные в годы НЭПа. Тем более что можно было еще увидеть и услышать людей этого времени: в литературе – Константин Паустовский, Корней Чуковский, Виктор Шкловский, муза Маяковского Лиля Брик, последователи Всеволода Мейерхольда и Евгения Вахтангова. На особом «ином» счету были Анна Ахматова и Надежда Мандельштам. Ленинградская поэтесса Елена Кумпан так описывала встречу «дедов» и «внуков». Первые «долго ждали кого-нибудь в этом мире, кому все еще хоть сколько-нибудь нужно их несоветское воспитание и несоветские взгляды, они уже почти потеряли надежду. А мы набросились на них и через по меньшей мере три десятилетия жадно поглощали их опыт, их рассказы, их мнения, их школы, их библиотеки, их самиздат и конечно же ни с чем не сравнимую атмосферу их повседневной жизни»[481].

Еще недавно эти «люди из прошлого» казались реликтами с исчезнувшего материка. Про то, что они пережили, было не принято говорить. В «оттепель» все изменилось: прошлое вызывало громадный интерес, а те, кто пострадал в годы террора, приобрели моральный авторитет[482]. Те молодые, кто чувствовал отвращение к окружающей их советской фальши, нашли в представителях старой интеллигенции опору и пример для подражания. Манеры и поведение, речь, то, что раньше считалось устаревшим, внезапно стало признаками высокой культуры. Сергей Аверинцев, московский философ и лингвист, занимавшийся изучением византийской культуры и богословия, испытал эффект «узнавания» от своей первой встречи с историками и филологами Петербурга. В их числе был Дмитрий Сергеевич Лихачев. Для Лихачева, получившего образование в демократичных петербургских школах, интеллигентность была естественна, как воздух. Выходец из русского купечества, он чувствовал дух старой Руси так, как новое поколение уже не могло[483]. Без таких людей, тысячи которых еще жили и работали в Москве, Ленинграде, и других городах, возрождение феномена интеллигенции было бы немыслимым. Впоследствии многие из «детей Живаго» выражали особую благодарность «нашим старикам». Ленинградский историк искусства Михаил Герман писал в своих мемуарах: «Я много думал о тех людях, кто прошел войну и Большой террор… Они жили под девизом «Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту». И они, одну за другой, пробовали зажечь для нас спички. Когда спичка догорала, они зажигали новую, часто обжигая себе пальцы. И это помогало нам увидеть что-то в темноте»[484].

В доверительных беседах с молодыми друзьями наставники старшего поколения делились своими взглядами на прошлое и настоящее. Многие представители старой интеллигенции испытывали давнее и глубокое отвращение к советскому режиму. В то же время они знали, что любое сопротивление ему самоубийственно и что единственный выход – таиться и ждать. За годы террора они научились «лжи во спасение» для себя и своих близких. Кое-кто исповедовал прагматизм, который граничил с цинизмом. Талантливые художники-авангаристы, когда-то поклонники свободного искусства, зарабатывали на жизнь портретами Ленина и Сталина, которые висели во всех советских учреждениях. Среди них были даже тайные монархисты и верующие, хотя на людях они играли роль безукоризненно советских граждан. Михаил Герман описывает одного из своих наставников, историка искусства и музыки, который находил для себя прибежище в прошлом. Человек этот культивировал «забытые ценности высокой интеллигенции», обладал огромной культурной эрудицией, но при этом исправно выполнял заказы на пропагандистские оперы или книги. Его девизом было: «Кесарю кесарево»[485].

Большинство молодых интеллигентов еще не могли в полной мере оценить горечь и мудрость наставников из прошлого. Для возрождения интеллигенции требовались общественное пространство и интеллектуальный обмен. На первых порах нужны были наставники, чьи ценности и верования были сформированы революцией, а не ненавистью или страхом перед ней. Илья Эренбург попытался, и небезуспешно, играть эту роль. Эренбург не только дал имя новой эпохе, но и был самым заметным советским интеллектуалом с несоветским прошлым. В двадцатых годах он жил в Париже, писал авангардистские романы и был известен в кругах западных интеллектуалов как «русский европеец». Эренбург