Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Нам не слепой любви к России надо,

а думающей, пристальной любви!

Евтушенко обращался к тревогам молодых людей, потерявших уверенное ощущение прошлого:

Ты не один такой сейчас на свете

в своих исканьях, замыслах, борьбе.

Ты не горюй, сынок, что не ответил

на тот вопрос, что задан был тебе.

Ты потерпи, ты вглядывайся, слушай,

ищи, ищи[505].

Поэзия Евтушенко стала для многих лекарством от разъедающего цинизма. В стихотворении 1960 года «Считайте меня коммунистом!» свою личную «войну» против бюрократов и тайных приверженцев Сталина и его империи поэт сравнивает с Гражданской войной и Великой Отечественной[506]. Евтушенко был неустанным просветителем, его стихи, не являясь высокой поэзией, захватывали даже тех людей, которые были к поэзии равнодушны. Он умел переложить сложные культурные и исторические явления на простой, демократический язык своего времени. Многие упрекали его, что он откликался на каждое международное событие, но для молодой аудитории эти отклики были куда ближе и понятней сухих статей в «Правде»[507].

Если Евтушенко формировал образ нового поколения и его окружения, то Вознесенский пытался изобрести новый язык интеллигенции. Он стал любимым поэтом для тех, кто хотел чувствовать и говорить современно. Его первый сборник, написанный под влиянием ранней поэзии Пастернака (которого Вознесенский знал лично), был опубликован в 1960 году и стал литературным открытием. В своих стихах Вознесенский стремился «соединить физику и лирику», и архитектурное образование ему в этом помогло. На смену формулам прошлого, «сметая каноны, прогнозы, параграфы, несутся искусство, любовь и история – по параболической траектории!». Он провозглашал: «Да здравствуют Антимиры! Фантасты – посреди муры»[508]. Особой популярностью Вознесенский пользовался среди молодых ученых, тех, кто хотел совместить идеалы интеллигенции с научно-технической «революцией», кибернетикой и освоением космоса[509].

Поэзия Евтушенко и Вознесенского была смелой и оптимистичной; о прошлом она говорила с тонкой иронией или суровым осуждением. И все же многие ощущали странную ностальгию по прошлому, пусть даже оно было глубоко неправильным и связанным с «культом личности». Люди вспоминали порушенное войной мирное детство, трудности военного времени, но вместе с тем бескомпромиссную определенность этой эпохи. Новое поколение разрушало мифы прошлого, но безотчетно нуждалось в собственной мифологии, хотело идеализированного образа этого прошлого, где было место героизму, честности и цельности, рядом и в то же время очень далеко от Сталина. Эту мифологию начал создавать в своих поэтичных песнях Булат Окуджава. Он вырос в московском районе Арбат в русско-грузинско-армянской семье. Его отца, видного грузинского большевика, расстреляли в 1937 году; расстреляли и сестру отца, жену грузинского поэта Галактиона Табидзе. Мама Булата была арестована и отбыла срок в Карагандинском лагере. Уйдя на войну добровольцем в августе 1942 года, Окуджава воевал на Закавказском фронте. После войны окончил филфак Тбилисского университета и работал сельским учителем русского языка в Калужской области. После посмертной реабилитации отца и освобождения матери из лагеря уже при Хрущеве Окуджава вернулся в Москву и начал писать стихи, которые пел под собственный гитарный аккомпанемент. Его пение, неповторимый тембр голоса разошлись в магнитофонных записях – многие знали его песни еще до того, как узнали об авторе. Песни Окуджавы, как и поздние стихи Пастернака, были поразительно лиричны и просты. Он пел о женской красоте, о любви к жизни и о трагедии войны – без всякой патетики. В его стихах была «внутренняя свобода», необычная для поэтов его поколения, которых занимали конкретные события и поиск «современных» форм самовыражения. Окуджава отдал дань революционному романтизму, писал о «комиссарах в пыльных шлемах», но делал это с тонкой иронией и печалью:

Один солдат на свете жил,

красивый и отважный,

но он игрушкой детской был:

ведь был солдат бумажный.

Он переделать мир хотел,

чтоб был счастливым каждый,

а сам на ниточке висел:

ведь был солдат бумажный[510].

Прибежище от цинизма для себя и своих слушателей Окуджава нашел в любви и надежде. Он пел о «последнем синем троллейбусе», в который он запрыгивал «на ходу», «когда… невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье». Он пел о круге друзей, выросших вместе на Арбате, воспитанных учителями из старой интеллигенции, вполне патриотичных, но все понимающих и видящих. Герои его песен – мальчики, которые ушли на войну защищать свою страну и в большинстве своем не вернулись назад. В песнях про Арбат Окуджава дал нарождающейся интеллигенции важнейший символ «малой родины», исторически и географически близкой молодым образованным москвичам и связанной с важным для многих из них послереволюционным романтизмом[511].

Стихами разговаривать неудобно – для этого нужна проза. Литература соцреализма не могла дать молодым интеллектуалам настоящего, искреннего языка. Такой язык нашелся в переводе с иностранного: в романах Эриха Марии Ремарка, Джерома Сэлинджера и Эрнеста Хемингуэя. Эти писатели калибром пониже, чем Толстой, Достоевский или Чехов, но зато они были современниками и отвечали на жесткие вызовы того времени, в котором жили молодые люди.

Хемингуэй был очень популярен в Советском Союзе еще до войны. После 1945 года, однако, книги его были изъяты из книжных магазинов и библиотек. Романы «Прощай, оружие!» и «По ком звонит колокол» – роман, в котором писатель обличал советскую роль в испанской гражданской войне, были официально запрещены. Лишь в 1959 году в продаже появился томик вновь переведенных романов Хемингуэя, в том числе и двух ранее запрещенных. Открытый заново американский писатель, бородатый герой-романтик, стал гуру советского студенчества и молодой интеллигенции. Хемингуэй давал главное: слитность слова и дела, стиля жизни и художественного стиля. Он был левым, сражался на стороне испанских республиканцев против Франко и фашистов; но в то же время был человеком богемы и решительно ненавидел сталинизм. Он жил как и где ему хотелось: охотился, рыбачил, отважно выходил в открытое море, любил многих женщин, и они любили его в ответ. Хемингуэй в облаках не витал, был опытен без цинизма, мужественен без грубости – чем не идеал для шестидесятников? Внешний вид писателя – свитер грубой вязки под горло, трубка и окладистая борода – покорили сердца сотен тысяч его советских поклонников и поклонниц[512]. К тому же писатель долго жил на Кубе и приветствовал Кубинскую революцию, выступал против засилья США. В октябре 1959 года еженедельная «Литературная газета» опубликовала письмо Хемингуэя, в котором он выражал желание приехать в СССР[513]. К сожалению,