Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Лефевр (см.: Slater 2009; Wilk 2009), обрушивались на повседневные практики, особенно современной потребительской культуры, как на предательство того типа сознания, к которому людям следовало бы стремиться. Социальной науке потребовалось довольно много времени, чтобы эмпатично заняться изучением ежедневных практик как таковых (см.: Shove et al. 2009).

Наша позиция совпадает с этим более неформальным отношением к социальной практике. Мы полагаем, что большинству людей вполне комфортно придерживаться норм, действующих в их собственных обществах, не испытывая необходимости непрерывно оправдывать или легитимировать каждое свое действие. Чем более рутинны эти действия, тем меньше они становятся предметом такого рода рефлексии. Скорее, как пишет Гомбрих об искусстве (Gombrich 1979), а Гофман – о человеческом поведении в более общем виде (Гофман 2004), мы осознаем ежедневные действия как рамки приемлемого поведения, когда кто-то нарушает эти рамки и поступает совершенно неожиданным образом. Таким образом, благодаря работам Ортнер, Бурдьё и многих других исследователей, в антропологии, воплощенные в ежедневных телесных действиях социальные практики больше не рассматриваются как статичный набор правил поведения. Мы понимаем, что они могут включать значительную вариативность, создающую немалую часть динамической энергии общества. Вариативность делает габитус совместимым с социальными изменениями. Но нам все еще нужно понять, как рутина связана с нормативным. Для Роуза социальное действие как перформанс (performance) носит нормативный характер, поскольку оно объяснимо в силу общей заинтересованности участников в социальных ожиданиях (Rouse 2007b: 53). Поэтому практику следует понимать не просто как регулярность в поведении людей, а как «паттерн взаимодействия между ними, выражающий их взаимную нормативную подотчетность» (Rouse 2007a: 669). Проще говоря, мы перешли от идеи, что люди должны испытывать чувство долга, к идее, что они чутко реагируют на все заставляющее других людей чувствовать себя комфортно.

Итак, опершись на Роуза, антропологи получили аргументацию, позволяющую привести понимание нормативности в соответствие с возрастающим интересом к теории практик и, в равной степени, с тем особым подходом к изучению материальной культуры, с которым хотелось бы соотнести и нашу собственную работу. Это направление исследований материальной культуры уже довольно давно стремится отмежеваться от более романтических элементов традиционной антропологии, которые в определенной степени были ответственны за акцент на нормативном, особенно в ранних формах, подчеркивавших моральный холизм. Идея материальной культуры как выражения «смирения вещей» (Miller 1987) подразумевала, что объекты как форма практики часто остаются ниже порога нормативного контроля. Не воспринимая цвет или тип штор, цвет или фасон брюк как обладающих той же властью, что статья закона или религиозное предписание, мы не относимся к ним столь же серьезно, когда пытаемся понять причину наших поступков. Большинство форм поведения на самом деле усваивается и разыгрывается через мельчайшие детали окружающих материальных вещей. Поэтому факт, что эти вещи не воспринимаются всерьез и, следовательно, реже подвергаются сомнению, может делать их еще более важными в определении наших действий. Например, синие джинсы помогают мигрантским сообществам уйти от необходимости выбирать, отождествляют ли они себя со страной происхождения или со страной, в которую переехали. Смысл в том, что джинсы наиболее эффективны в этой роли именно тогда, когда никто не замечает, что происходит.

Подводя итог, можно сказать, что независимо от господствующей теории в тот или иной период развития антропологии она остается зависимой от все более имплицитного допущения нормативности. Сначала нормативное лучше всего понималось в тех областях, где антропологи признавали наличие или возможность осуждения за ненормативное поведение: если оно и не нарушало религиозные запреты, то говорили, что оно противоречит обычаю. Однако в последние годы в связи с подъемом теории практик антропологи стали более пристально вглядываться в гораздо менее очевидные базовые социальные порядки повседневного мира материальной культуры, в рамках которых люди и усваивают обычаи. Одни философы настаивают на том, что у нас должно быть объяснение, почему мы делаем то, что делаем. Однако по мнению других, например Роуза, зависимость от повседневных тривиальных объектов обусловлена тем, что ненормативное поведение всего лишь заставляет нас чувствовать себя неловко. Этого вполне достаточно, чтобы нормативность вновь заявила о себе: все, что заставляет других чувствовать себя неловко, является достаточным поводом для нормативных реакций – и не только в чопорном мире Джейн Остин, но и в нашей повседневной жизни.

Обращение к чувству дискомфорта позволяет с новых позиций вернуться к временно оставленной нами линии рассуждения, связанной с джинсами. Глава 4 была посвящена понятиям «комфортное» и «дискомфортное», и, будучи основанной на этнографическом материале, она придает достоверность философским догадкам Роуза. Но если глава 4 согласуется с этими представлениями о нормативности, то в главе 5 брошен серьезный вызов тем же идеям. Существует целый ряд ситуаций, когда вполне разумно держать джинсы под зонтиком нормативности, скажем, когда женщину избивают за то, что она осмелилась носить их. Нормативным можно считать время, когда джинсы ассоциировались с протестной молодежью или когда их считали неподходящими для определенных категорий людей по возрасту, классу или происхождению. Когда сегодня в рабочей обстановке говорят, мол, в сфере публичных отношений носить джинсы неуместно, это тоже подразумевает нормативность, как и ощущение, что джинсы не подходят для свадьбы.

Хотя во множестве ситуаций деним по-прежнему связан с нормативностью, эта книга показывает, что это своего рода постсемиотический, постидентичностный предмет одежды. В главе 6 было высказано предположение, что место нашего исследования – Лондон – имеет принципиальное значение для такого вывода, поскольку этот город стал идеальным местом для людей, не желающих быть соотнесенными ни с одним конкретным местом. Многие мигранты считают это одним из важнейших преимуществ жизни в Лондоне с его необычной степенью этнического рассеяния. Он предоставляет гораздо более широкие возможности уйти от навязанной идентичности. Например, когда Миллер понял, что участник одного из его ранних проектов родом из Бразилии, он заинтересовался тем, как проявляется бразильская идентичность в жизни этого человека. Миллер начал разговор с вопросов о том, ест ли тот бразильскую еду и есть ли у него бразильские друзья, на что собеседник ответил: «Если бы я хотел быть чертовым бразильцем, я бы остался в чертовой Бразилии» (Miller 2008: 179–185).

Когда мигранты ослабляют свою привязку к месту происхождения, они делают это не потому, что чувствуют необходимость идентифицировать себя с самим Лондоном или с британскостью, как это могло бы быть в другой части Соединенного Королевства. Это является главным преимуществом Лондона с его сочетанием разнообразия и дисперсности. В конце концов, на улицах района, где мы проводили полевые исследования, лондонское происхождение характерно для меньшинства обитателей. К досаде многих более консервативных или правых политиков, в Соединенном Королевстве сравнительно мало явного возвеличивания специфической британской или английской идентичности – по крайней мере, по сравнению с идентификацией с местной футбольной командой. Точно так же мигранты могут ощущать лишь остаточную или символическую связь с местом, где они провели детство или где родились их родители. Их могут утомлять и раздражать бесконечные вопросы «А вы откуда?». Многие действительно испытывают сильную привязанность к месту происхождения, которая может усиливаться, даже если они родились уже в Великобритании. Но все более заметной становится тенденция просто не отождествлять себя ни с какой идентичностью.

В борьбе против идентичности одним из самых ценных союзников мигрантов, возможно, являются джинсы из синего денима – не дизайнерские модели и не какие-то особые джинсы, а те, что покупают в магазинах Asda и Primark – информанты в главе 3 называли их «классическими», «стандартными» или «обычными». В главе 4 мы определяем эти джинсы