Хан Магаданский - Константин Константинович Костин

- Братишка это мой был. Младший, - спокойно заявил я.

- Вот оно как бывает, братья: старшенький себя татем объявил, а младший крапивным семенем заделался.

- Так надо было, - процедил я.

- Кому надо? – влез Грач.

- Мне. Мне было надо.

- Не лжешь ли ты, Князь? Про того Викешку говорили, что он мзду от татей не берет.

Надо же, какая я популярная личность была… был. Знал бы – не стал бы Князем называться, но теперь уже поздно, попал в колею, так едь.

- Потому что мзду он только от меня брал, от других ему и смысла не было.

- От тебя, Князь? – Прокоп вроде бы прищурился, из-под его бровей фиг чего рассмотришь, - А кто ты? За ту неделю, что от тебя весточка прибежала, мол, объявился такой на Москве, я братьев-то поспрашивал. Не знает никто никакого Князя. Разве что один с таким прозванием ватагу пуганул, девки с ним были какие-то бойкие не в меру, с Огненными Словами. Не ты ли там и был?

- Я, - не стал я отпираться. Тем более, что тот случай – чуть ли не единственное свидетельство существования такой личности как Князь, выдуманной мною на скорую руку.

- А где то было, Князь?

Я почесал голову, вспоминая.

- Под Костромой, вроде бы. На Мангазею я тогда ехал.

Тати переглянулись. Видимо, информация сошлась с имеющейся. Но сомнения во мне остались.

- Так как же так получилось, Князь? По повадкам ты вроде как опытный тать, а знать о тебе никто не знает? Поясни уж, будь любезен.

- Знаете, кто самый лучший тать? – спросил я, понизив голос.

Троица переглянулась.

- Ну, так-то Луковица, конечно. Но тут уже старый совсем, давно от дел отошел, сейчас уже, небось, и Слов нужных не вспомнит. Потом Заморский, но того уже семь лет как казнили. Ну и Калач… был, пока по дурости не связался с… ну, короче, считай, что его тоже нет. А так – думать надо…

Блин. Блин-блин-блин. Я-то имел в виду несколько другое – что самый лучший вор, этот тот, про которого никто не знает, потому что он ни разу не попадался, а оттуда уже перейти к мысли, что я и есть такой вор. Но тати восприняли мой вопрос чересчур серьезно, так что придется импровизировать…

- Самый лучший тать, - нравоучительно сказал я, - тот, про которого все думают, что он давно умер. Смерть – лучшее али… э… лучшее доказательство невиновности.

- Это ты к чему ведешь? – снова зашевелил бровями, типа, прищурился, Прокоп.

- К тому, что меня никто не знает, потому как я только со своим учителем работал. Заморским.

- Нее, - протянул Грач, который, похоже, выступал в роли этакого прокурора-обвинителя, - Не пройдет. Тебе сколько годков? Двадцать, от силы. Это что ж, ты в десять лет премудрости наши постигал, а потом с тринадцати уже сам на себя работал?

- Не с тринадцати. С девятнадцати.

- Так тебе, что ли, - быстро подсчитал Грач, - двадцать шесть?

- Да нет, двадцать, угадал ты.

- Нескладушка получается.

- И нескладушки никакой нет. Просто Заморский умер не семь лет назад, а в прошлом году.

Тати задвигались от неожиданности, посмотрели друг на друга, потом уставились на меня:

- Это как же это? Я сам видел, как его голова по земле катилась! – ткнул в меня кривым пальцем Карачун.

- Видел?

- Видел!

- А теперь вспомни тот случай.

Карачун подергал себя за бороду:

- Это зачем еще?

- Вспомни, вспомни.

Старик задумался:

- Что за черт… прости, господи… Точно помню, что видел, как казнили, а начинаю вспоминать – как будто ночь перед глазами. Как на плаху вели – помню, как палач топором махнул – помню, а как голову отрубили – ничего. Это как это получились?

Прокоп сообразил первым:

- Повеление это было. Верно, Князь? Какой-то боярин повелел, чтоб всем показалось, что Заморского казнили, так я понимаю?

- Так. Задолжали ему Морозовы сильно, вот он с ними и договорился, что если получится так, что он на плаху попадет, то они его Повелением из-под топора и вытащат.

- Зачем бы им это? Нет головы у должника – нет и долга.

- Зато у должника останется ученик, который про Морозовых может такое рассказать, что следом их головы покатятся. Как оно и случилось, в итоге.

- Так это ты их царю отдал?

- Да нет, они уговор с учителем честно выполнили, так что не нужно было их выдавать. Это уж они сами запутались да попались. Но Заморский к тому времени уже погиб, да и меня на Москве не было.

Я потер бритый подбородок, как бы намекая, что проводил время где-то в Европах.

- А как же он погиб тогда, Заморский-то?

- Да было у нас с ним в прошлом году дельце одно, с Изумрудным Венцом. Не слыхали про такой?

Тати переглянулись, и синхронно покачали головами, мол, нет, не слыхали.

- Мы с учителем по заказу боярина одного тот Венец у купца Зубака унесли. Мой братишка меньший тогда еще на кражу приходил, проверить, не остались ли там следы мои где, да убрать, если остались…

Прокоп хмыкнул, поняв, для чего мне мог понадобиться брат в Разбойном приказе. Я ж на самом деле сплетал реальные события с выдумкой, на случай, если тати захотят мои слова проверить. Ведь и вправду: и купца Зубака грабили, и венец у него унесли, и подьячий Викентий там был…

- Да только в Приказе не один мой брат служил. Вышел на Заморского дьяк один, Алексеем его звали…

- Ерофеич, что ли?

- Он самый. Выследил он Заморского, тот в Гончарной слободе жил, да за тем Венцом и пришел. Ну и… Убили они друг друга, Венец мне достался, пришлось тогда самому выкручиваться…

Повезло, что тати и бояре – как две параллельные вселенные. Боярам неинтересно, что там у татей происходит, татям – что там у бояр. Оттого они и не знают, что подьячий Викешка стал боярином Осетровским. А то могли бы сложить два и два – боярство Викентия и мой нынешний облик.

- Складно рассказано, - подытожил Прокоп, - могло такое быть. Заморский и сам-то не больно с братьями общался, все сам да сам, и ученика мог такого