Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Евреи приехали счастливые: без каких-либо жертв им удалось не допустить там погрома.

Мы подождали пару недель, может, там будет опасность и нам придётся снова отправить туда наших людей. Но мы ждали напрасно. Хулиганы были настолько напуганы стрельбой, что они отказались нападать на евреев, и мы спрятали оружие в безопасном месте.

Я становлюсь партийным человеком

Ужасное оскорбление кишинёвским погромом меня не оставляло. Моя голова работала день и ночь, и новые идеи начали кристаллизоваться. Я начал понимать, что вся наша еврейская жизнь ненормальна. А ненормальность происходит от того, что мы разбросаны по всему земному шару и везде считаем себя ничтожным меньшинством. В отсталых странах мы лишены всех человеческих, гражданских и социальных прав, в демократических странах нам приходится приспосабливаться к жизни подавляющего большинства, и наша национальная жизнь искалечена. Люди ненавидят нас повсюду и хотят от нас избавиться. Даже в такой развитой демократической стране, как Франция, возможен процесс Дрейфуса[164], разделивший страну на два лагеря — антисемитов и либералов. В такой ситуации мы оказываемся всегда и везде. Мы сидим на вулкане, который в любой момент может уничтожить нас своей лавой. Во имя наших национальных и социальных интересов мы должны осуществить революцию в еврейской жизни с тем, чтобы создать где-нибудь еврейский территориальный центр, в который должны войти все евреи, изгнанные из различных стран мира. Уже тогда произошла огромная эмиграция из России, Польши, Галиции, Румынии, и эмиграция отняла у нас большую часть наших евреев молодого и среднего возраста. Эмиграция отняла у нас самых сильных, лучших и красивых, не принося никакой пользы ни еврейскому народу, ни нормализации нашей еврейской жизни. Мы должны регулировать эмиграцию таким образом, чтобы через неё образовался еврейский территориальный центр, где мы будем большинством, с еврейской жизнью, с еврейским самоуправлением, с различными еврейскими учреждениями, с еврейской политикой, экономикой и культурой…

Я оставался социалистом, но уже другим, чем прежде. Мой социализм наполнился моей плотью и кровью, моими еврейскими национальными чувствами, стремлением к созданию условий для свободного национального развития еврейского народа. Несомненно, еврейские рабочие должны руководить классовой борьбой. Еврейским рабочим, конечно, придётся бороться за реализацию социалистического идеала, но мой социализм стал целиком еврейским, построенным на еврейской действительности, на печальной еврейской ситуации. Это был интернациональный, а не просто космополитический социализм. Территориализм создаст также нормальный еврейский рабочий класс, облегчит еврейским рабочим их классовую борьбу и борьбу за еврейское социалистическое сосуществование, и поэтому территориализм находится в гармонии с интересами еврейских рабочих, с еврейским социализмом. И поэтому еврейские рабочие должны быть лучшими борцами за территориализм.

Делиться этими новыми идеями я начал ещё раньше в узком кругу своих знакомых, а затем нашёл место для своей агитации и пропаганды — книжный магазин Вайнера на Гжибовской улице. В книжный магазин я приходил после преподавательской работы. Там я всегда находил группу интеллектуалов, с которыми можно было пообщаться и с которыми можно было вести дискуссии. К моему величайшему сожалению, большинство еврейских интеллектуалов того времени голосовали за ассимиляцию, и разрыв с еврейским народом был для них преимуществом, а значит, вёл к прогрессу. Им было мало дела до интересов еврейства. В то время молодому хасиду достаточно было остричься, сменить длинное пальто на короткое, сапоги на туфли и тем самым стать «человеком, равным мужчинам». И он уже насмехался над всеми евреями, которые до сих пор носят старомодную одежду, над всеми еврейскими ценностями, всеми еврейскими устремлениями и идеями. Польско-еврейская интеллигенция даже слышать не хотела о еврейских национальных проблемах. Они, высший класс, уже побывавший в польских учебных заведениях, стали более поляками, чем сами поляки, и в своих рассуждениях я натыкался на глухие стены.

Мои «литваки» либо были полностью погружены в жизнь евреев трёх тысяч лет назад, либо были социалистами по крови и плоти и не могли согласиться со мной ни при каких обстоятельствах. Вся моя работа с ними была напрасной.

И однажды мне очень повезло. Когда я зашёл в библиотеку, библиотекарша — мисс Пепперберг — рассказала мне, что туда заходил студент из Краковского университета, и он говорил то же самое, что и я, и когда она сказала ему, что сюда заходит некто, кто проповедует те же мысли, что и он, он попросил её предложить мне зайти к нему, к Борису Фрумкину на улицу Капуцинов, 13. С величайшим энтузиазмом я тут же побежал к нему. Зайдя к нему, я был поражён богатством и красотой дома его отца. Такого богатства я никогда в жизни не видел. Слуга впустил меня в дом, и я сказал ему, что хочу увидеться с Борисом.

Он тотчас же пришёл и представился мне. Потом в нашем разговоре он рассказал мне, что родился в Москве. Российское правительство выслало его родителей и семью из Москвы, поскольку они, как евреи, не имели права там жить. На мой вопрос, чем занимается его отец здесь, в Варшаве, он ответил мне, что отец взял у правительства огромный подряд на строительство государственных магазинов в Польше для продажи спиртных напитков. Конечно, его отец очень богат. Он сам, Борис, закончил среднюю школу в России и учится в Краковском политехническом институте, где изучает инженерное дело. Мы говорили о сионизме, еврейском движении, о социализме, бундизме, об особом положении евреев, о еврейской рабочей борьбе, и на удивление я во всем согласился с ним. Он показал мне несколько своих статей в «Еврейской жизни»[165]. В основном статистика еврейской экономики и положения, статистические данные о доле евреев в промышленности и производстве, профессиональное сравнение еврейской и нееврейской работы в России и положение русского и еврейского рабочего класса. Он также прочитал мне свою статью, наполненную статистикой о положении евреев в России.

Цензор статью не пропустил, печатать её запретили, но он решил, что напечатает статью нелегальным тиражом за рубежом. Его статьи были на русском языке, и весь наш разговор был на русском языке.

Я, и он тоже, сами того не осознавая, были очень рады нашей встрече, и тогда мы оба решили, что оба начнём работать в направлении наших идей.

Но очень скоро та же библиотекарша открыла для меня нового друга, это был Исаак Берлин[166] (ныне известный журналист в Америке и Аргентине доктор Регальский). От него я узнал, что здесь, в Варшаве, уже существует такое движение. Рабочие, которые ранее долгое время были