Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

за городом, много с ними разговаривали, и новые тут же ушли обратно. А когда Шнайдер вышел к ним, ругаясь и угрожая «забастовщикам», рабочие хорошенько его избили и в резких словах заявили, что если он обратится в полицию, то может распрощаться с жизнью. В итоге вскоре Залман-капиталист согласился на все условия, и рабочие вернулись к работе.

На этот раз я был счастлив, что провёл первую забастовку в нашем городе и забастовка была выиграна.

Рабочая организация окрепла, она завоевала уважение бедняков, маленьких домов и узких улочек нашего «нового штетла». В моей старшей группе, из «классово сознательных» был портной. Я уже не помню его имени. Он был худым, невысоким, слабым и часто плевался кровью. Сегодня я понимаю, что он болел туберкулёзом. Он погас, как свеча, и умер.

Мы решили провести для него рабочие похороны. И мы выполнили своё решение. Сразу после того, как священный сосуд закончил[159] со своей работой, и все разошлись, мы, группа молодёжи двадцати с лишним лет, остались возле свежезарытой могилы, и я рассказал о жертве капиталистического строя и общества, а затем мы спели подходящие рабочие песни. Похороны произвели на рабочих такое сильное впечатление, что ещё долгое время после этого почти на каждом собрании говорили о ней. А годы спустя, уже в Америке, один из группы, участвовавший в этих похоронах, с восторгом передавал то впечатление, которое они на него произвели.

Работа была для меня дорога и священна, и чем больше я был активен, тем больше и больше до меня доходило, что это как-то не то. И чем больше я читал о рабочем движении в Германии, Франции, Англии, тем больше начинал понимать, что еврейские рабочие не такие, как английские, что еврейские мастерские нельзя сравнивать с английскими большими фабриками. Что еврейские «капиталисты», которые сами никогда не бывали «на шабате», очень далеки от английских магнатов, что наш еврейский рабочий класс не является рабочим классом в европейском смысле этого слова, что наша классовая борьба незначительна, неэффективна и не приведёт мир к социальной революции. В моей голове начали сплетаться апокалипсические идеи, которые я не имел возможности систематизировать. И у меня не хватило смелости говорить об этом, и мне не с кем было поделиться своими новыми идеями.

И тут мне в руки попал первый номер «Возрождения» со статьями Бен-Йехуды[160], Базена, Бен-Адира[161] и других. Номер горел любовью к еврейскому народу, высоко поднимал знамя еврейского национализма и стремился доказать, что между социализмом и национализмом нет противоречия и что еврейские национальные и социальные вопросы не могут быть решены территориально. Даже в изгнании мы можем делать то же самое, создав органы национального культурного развития.

Для меня это было откровением. Я столько раз читал «Возрождение», что знал его вдоль и поперёк. Ни одна рабочая брошюра, ни одна социалистическая книга не произвели на меня такого глубокого впечатления, как «Возрождение». Я любил читать Каутского, Отто Бауэра[162], но никогда не был так увлечён их книгами, как еврейским журналом. И это впечатление остаётся у меня до сих пор, хотя я ни разу в жизни даже мысленно не идентифицировал себя с группой, издававшей журнал.

В это время состоялся Минский съезд русских сионистов. И хотя я уже не был членом общины, мне очень хотелось присутствовать на собраниях, пусть даже в качестве гостя, поэтому я сдерживал себя изо всех сил, чтобы не пойти туда. А с каким интересом я тогда читал в русско-еврейских изданиях обо всем, что происходило на съезде, и слышал отчёты тех, кто там был. В глубине души я симпатизировал сионизму, хотя и не верил, что это осуществимо.

В таком состоянии я покинул Несвиж и прибыл в Столбцы, где у меня было много друзей и знакомых.

В моем родном городе Копыле

За время, проведённое в Несвиже, у меня часто была возможность путешествовать по соседним штетлам. Мы часто делились нелегальной литературой, или люди приглашали меня в «Лаймс», или на светскую вечеринку, или просто приглашали в гости. Примерно в это время я был в Тимковичах, Клёцке, Городее, Столбцах и в моем родном штетле Копыле, который интересовал меня больше других городов, возможно потому, что мои отец и мать всегда говорили о штетле и его жителях, о копыльских евреях, о своих копыльских родственниках, друзьях и знакомых. У нашей мамы было прекрасное чувство юмора, и нередко случалось, что мы громко смеялись над её забавными историями из жизни.

И я помню, как сегодня, свою первую поездку туда. Ездил я туда по поручению своих групп рабочих и солдат, чтобы взять там нелегальную литературу для Несвижа. Поездка туда была не очень приятной. Вся дорога заполнена горными долинами, рытвинами и глубокими песками, обычные дороги нашей страны. Поезда в этом районе не ходят. Мне пришлось тащиться на повозке, набитой множеством пассажиров-евреев. Мы ночевали в Тимковичах и на следующий день к полудню приехали в Копыль. Из конспирации я не поехал к родственникам и даже не сказал им, что был там, и фактически не видел их за всё время своего визита, а остановился я в гостинице.

Копыль расположен на горе, населённой снизу и по бокам белорусами и татарами, а на вершине горы — евреями. Весь город покрыт деревьями и кустарниками. На расстоянии Копыль производит чудесное впечатление. Всё впечатление меняется к худшему, когда видишь население, одетое в лохмотья, тёмные домишки, покрытые соломой, или старые сараи, магазины почти без товаров, улицы не мощёные, и всё кажется пропитанным грязью. Мне сказали, что в Копыле проживает несколько тысяч человек.

Как только я вошёл в гостиницу, я сообщил им, что я «Босяк», и они приветствовали меня как «Босяка». Всю ночь мы пили в комнате заброшенного дома, от рюмки к рюмке произносили яркие речи, пели социалистические песни и целовали друг друга. Среди пьющих и даже говорящих были обнаружены некоторые христиане. Для меня это было чудом. В наших штетлах христиане в то время не принимали участия в движении, которое не было христианским. Мои новые коллеги рассказали мне о своих переживаниях, о своих радостях и горестях. И в какой-то степени социалисты Копыля тогда переживали ужасное событие. Между сионистами и социалистами разгорелась острая борьба. У сионистов основным спорщиком был Бергер, кажется, он был учителем иврита. В разгар борьбы были арестованы несколько социалистов. В городе пошли слухи, что Бергер выдал их, но это была неправда.