Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Однако некоторые верили в это, а другие были в этом убеждены. Один копыльский белорус убил Бергера и сразу сбежал в Америку. Полиция заподозрила в этом лидера социал-демократов Копыля —учителя Драгунского, арестовала его и отвезла в минскую тюрьму по обвинению в убийстве граждан. Он провёл в тюрьме длительное время. Копыльские социалисты затем различными способами собрали крупные суммы денег, наняли хорошего адвоката, и суд закончился освобождением Драгунского.

Но, когда я был в Копыле, я заметил, что мои братья-копыльцы не могут освободиться от кошмара убийства. Это мучило их до самой глубины души… Они ужасно страдали от этого.

Я посетил их школу и, хотя это была еврейско-социалистическая школа, меня очень расстроило то, что всё обучение велось на русском языке, а не на идише. И когда я обратил на это их внимание, они посмотрели на меня как на человека, который сбился с правильного пути и не знает, о чём говорит…

Мои новые коллеги отвезли меня в их библиотеку, одну из самых богатых, которые я мог видеть в нашем районе. Опять то же самое — обилие русских книг, даже третьеразрядных русских писателей, и очень мало еврейских книг.

За те три-четыре дня, что я там провёл, я познакомился с большей частью еврейского и христианского населения и был просто поражён тем, насколько высококультурны в современном понимании копыльские интеллектуалы. Мне было очень приятно провести с ними время, поговорить с ними.

Копыль породил хороших социалистов, а также хороших раввинов, хороших писателей на идише и русском. Достаточно сказать, что Менделе — из Копыля, и даже в давнее время Копыль обладал прекрасными еврейскими интеллектуалами. И тогда, находясь в Копыле, у меня сформировалось убеждение, что из всех еврейских городов моего района Мир и Копыль самые интеллигентные. И забавно, что нам, евреям, правительство ничем не помогало в культурном плане. Нам приходилось использовать собственные средства для управления и содержания наших культурных учреждений, которые также были частично или полностью незаконными. Правительство различными способами препятствовало нам в нашем культурном развитии. И всё же копыльские евреи были в культурном отношении на сто голов выше окружающего нееврейского населения.

Мне было очень приятно познакомиться с некоторыми пожилыми жителями. Они до сих пор помнили моего прадеда и моего деда — старосту Копыля. Они также помнили моих отца и мать, о которых были очень высокого мнения. И там я впервые узнал, что моего отца в детстве звали Мотл. А я знал только, что его зовут Маркус.

Некоторые из них даже рассказывали мне истории из юности Менделе и с гордостью рассказывали о своём знаменитом земляке, дедушке еврейской литературы.

Я провёл в Копыле три-четыре интересных дня.

В конце концов я получил то, за чем приехал, — нелегальную литературу от Бунда, социал-демократов, эсеров и в придачу сто рублей из фонда защиты Драгунского. Я должен был передать их адвокату в Минске по дороге домой со своим странным пакетом.

С самим Драгунским я познакомился двадцать два года спустя, будучи учителем рабочей школы. Но я никогда не говорил с ним о «деле Бергера».

Я снова еду в Варшаву

В Столбцах я пробыл недолго. Потом я совершил экскурсию по нашим маленьким штетлам. Перед возвращением в Несвиж, в котором я опасался ареста, я побывал в Городее, Барановичах, Лашевичах, познакомился с местной интеллигенцией, общественными деятелями, учителями, уговаривая их открыть там еврейские средние школы, и в конце концов снова уехал в Варшаву. Всю ночь я спокойно проспал в вагоне. В Брянске я купил в торговом центре русскую газету «Новости», сел обратно на поезд и начал её читать. Рядом со мной сел красивый еврей с интеллигентной внешностью и спросил, есть ли в газете что-нибудь о погроме евреев в Кишинёве. У меня закружилась голова, но просмотрев все заголовки газеты, я сказал ему, что об этом нигде не сообщают и, как оказывается, никакого погрома в Кишинёве не было вообще.

— Откуда вы знаете, что был погром? — спросил я его, — откуда Вы об этом услышали?

— Откуда я услышал? Весь поезд занят этим. В Брянске сохранились некоторые телеграммы об этом на замаскированном языке. Если газеты не говорят об этой теме, это признак того, что правительство не позволяет обнародовать этот факт.

Печальная новость передавалась из уст в уста. Новость произвела на всех ужасное впечатление. Внезапно почти всё стихло, все были грустны и подавлены. Люди перестали разговаривать, лишь небольшие группы перешёптывались так тихо, что никто их не слышал.

Лично меня эта новость поразила как удар молнии. В дальнейшей жизни я получил достаточно ударов, встретил достаточно несчастий на своём жизненном пути, но ни одно из них, кроме уничтожения трети нашего народа, я не переживал так сильно и глубоко, как этот погром в Кишинёве. моё воображение болезненно заиграло и стало рисовать одну картину страшнее другой. Более того, уже в Варшаве, когда газеты с описаниями погрома уже появились, особенно в «Друге» и «Восходе», подробно описывавших погром, я, читая это, чувствовал себя так, словно моего отца, мою мать, моих дедушку и бабушку, моих братьев и сестёр убили. Я никак не мог успокоиться. Дошло до того, что я перестал есть и спать. Я просто лез на стенку. И я чувствовал себя оскорблённым в своих лучших чувствах. Люди впервые меня предали. Человечество потеряло для меня своё положительное значение. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, как будто я преступник. Мне было стыдно за то, что я не был в Кишинёве и не защищал еврейские массы.

Мы задавались вопросом, почему мы не видели этого раньше. Мы могли ожидать этого каждый день от убийственного российского правительства. И это ведь только начало. Какова наша задача на будущее, как мы, евреи, должны реагировать сейчас и как нам следует организоваться на ближайшее будущее, и эти вопросы не давали мне покоя. Моя голова работала очень усердно, мысли головокружительно неслись одна за другой и усиливали друг друга. Тогда я начал понимать одно: путь, по которому я шёл до сих пор, не подходит нам, евреям. Что будущий мой путь будет другой, более трудный, тернистый, но я пойду новым путём, более трудным…

И я помню, что тогда, во время моих ужасных переживаний после кишинёвского погрома, один из бундовцев вручил мне прокламацию Бунда, которая будет распространяться к первому мая. Внимательно прочитав прокламацию, я взволнованно сказал ему, что после погрома прокламация кажется слишком мягкой.

Это преступление, что евреи-рабочие должны почти молчать о