Нектарий Сорокин. Стажёр - Алёна Моденская

на ноги и отправился осматривать погибших. Заглянул под все простыни, покачал головой. Как раз подоспела белая медицинская карета, и отец отошёл в сторонку. Странно, он даже не пытался привести своего друга в чувство, только удостоверился, что тот жив.

И вот ещё что удивило Ника — отец снова обошёл всех погибших, ещё раз осмотрел каждого. Лицо его всё время оставалось непроницаемым, но в один момент, когда он уже отошёл в сторону, щека словно бы дёрнулась, и кажется, он прошептал что-то вроде «не может быть».

Люта тем временем привели в чувство, и он тут же пополз к погибшим. Его пытались удержать, уложить обратно, но он, оставляя за собой сырой чёрный след и теряя ошмётки одежды вместес кожей, упрямо полз к накрытым телам, пока отец Ника его не перехватил со словами «её там нет».

Один из пожарных вышел и передал что-то отцу Ника. Тот сжал губы в ниточку, потом присел рядом с Лютом и раскрыл ладонь, в которой что-то сверкнуло, но Ник не смог рассмотреть, что это было.

Вой, что издал Лют, наверное, слышал весь Верхний город.

— Мы разберёмся, — приговаривал отец Ника. — Мы всё выясним…

Ответом ему были плач и стоны. Здоровый сильный мужик, отважный страж Ордена, у всех на виду плакал, как ребёнок. Даже Ник на кремации отца запретил себе показывать окружающим слабость и эмоции. Лют, похоже, сейчас был не в силах что-то себе запрещать.

Когда Ник снова повернулся ко двору усадьбы, он увидел, как Люта грузили в медицинскую карету, а он сжимал что-то в кулаке. Ник всегда мог рассмотреть мелкие симпатичные вещички, вот и теперь узнал ту самую брошку в виде фиалок, которую видел сегодня у Юлии Лютой, только оплавленную и потерявшую красивые камушки.

Сегодня… подумать только, всего пара часов прошла с того момента, как они с Лютом нырнули в реку на Ярмарке. А как будто неделя мелькнула.

Да, кстати. О делах насущных. Как будем возвращаться?

Ник осмотрелся. Отец помогал грузить рыдающего Люта в карету, тот всё вырывался, чтобы опять броситься к сгоревшему дому, его удерживали, отец что-то обещал. Наверное, это именно он потом выяснил, что конкретно стало причиной пожара. И про кадавра, и про камин. Только Юлию уже было не вернуть.

Света, наверное, тоже плакала, когда узнала о гибели старшей сестры. А это не она часом?

Ник мигом забыл про свои приключения, взмахнул крыльями и примостился на обгоревшем дереве у крыльца дома, чтобы получше рассмотреть Свету. Точно, это она — стоит за воротами, вся жёсткая, бледная. Даже не плачет, только смотрит на дымящиеся остатки дома так, будто впервые видит.

Когда Люта наконец затащили в медицинскую карету и увезли, Света прошла во двор. Боже, какая же она красивая — стройная, в прекрасно скроенном точно по её фигуре строгом, но изящном платье, вся как будто из мрамора выточена гениальным скульптором, талия тонкая, шея, бёдра…

Однако окружающие её красоту, похоже, не ценили. Шушукались, делали шаг назад, когда Света проходила мимо. Скоро ей предстоит поступить в Орден и стать некромантом, а это — самые могущественные и при этом самые ненавидимые маги. Их боятся, стараются обходить стороной. А пока, судя по шушуканью и злым взглядам за спиной, скандал любезными соседями не забыт.

Света подошла к простыням, осмотрела их, но заглядывать под ткани не стала. Потом развернулась и молча ушла, провожаемая косыми взглядами и шепотками. Она прошла мимо отца Ника, они обменялись короткими кивками, даже не глядя друг на друга. С отцом Ника Света не обмолвилась ни словом, уходя прочь от пожарища, да и он за ней даже взглядом не проследил. В отличие от сына-сороки.

Ник вытягивал шею, чтобы увидеть, как Света шла по мостовой, глядя вперёд, с великолепной осанкой и грацией, покачивая бёдрами. Скоро её стройная гибкая фигура затерялась в толпе.

Ника от её вида аж перетряхнуло. Внутри всё задрожало, и он очнулся.

С одной стороны, хорошо — вопрос с возвращением в собственное тело решился сам собой. С другой… присутствие Светы, пусть и прошлое, и призрачное, оказало на Ника впечатляющее воздействие. Пришлось вылезать из тёплой хвойной ванны и лезть в холодный душ. Потом пускать горячую воду. Холодную и снова горячую.

Ещё растираться полотенцем до тепла во всём теле. Наконец Ник обсох и надел мягкий домашний костюм, выданный тётушкой, вскользь упомянувшей, что тот оставался от одного из её почивших мужей. Зато размер почти подошёл, разве что рукава пришлось немного завернуть, а штаны собирались в гармошку, но движению не мешали.

Ник прошёл в столовую, где уже был накрыт обед, и собралась вся компания.

— А мы уже думали, что ты там утонул, — сообщил Лап, которого Мила посадила на специально для него устроенное место — высокую подставку вровень со столом.

— Это тренога для цветов? — поинтересовался Ник у тётушки, указывая на подставку.

— Да, пришлось её переместить, — ответила тётушка, разворачивая салфетку. — Если уж у нас теперь новый жилец в доме, так пусть изволит вести себя прилично.

— Я теперь — пуфыстый цветок, — захихикал Лап, за что получил презрительный взгляд. — Простите, никак не привыкну.

— А говорят, что к хорошему быстро привыкают, — улыбнулся Лют.

Боже, он будто бы лет на тридцать постарел по сравнению с тем временем, когда погибла его жена. А прошло-то всего лет семь. И шрамов у него прибавилось, и седины, и взгляд стал совсем холодным.

— Что? — сухо спросил Лют, глядя на Ника по-волчьи.

Похоже, Ник слишком долго на него таращился, а такие люди, как Лют, этого не любят.

— Ничего, — буркнул Ник, тоже берясь за салфетку. — Думал, ты прочитаешь молитву.

Люту, как старшему мужчине, выпало благословлять трапезу, состоящую из порезанных в мелкий салат свежих овощей, картофельного рагу с бараниной, узвара из сухофруктов, солёной рыбы и зелени. Для Лапа отдельно подали калёные семечки и орешки в фарфоровой мисочке.

— Надо завести для него маленькие салфеточки, — процедила тётушка, глядя, как хомяк крошил семечки.

— Мовно ещё фляпу, галстук и перфятки, — отозвался Лап, продолжая хомячить.

— Я поговорю со своей портнихой, — спокойно ответила тётушка.

— Как вы ей это объясните? — улыбнулся Лют.

— Аристократам свойственна некоторая блажь, — повела бровью тётушка. — Вы же видели