Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Беру, — сказала я, доставая деньги. — Оплачиваю сразу за три месяца.

— Три месяца? — Аграфена Саввишна чуть не лишилась чувств. — Но... вы даже не поторговались!

— Мое время стоит дороже ваших скидок, — отрезала я. Переезд занял от силы час. У меня было не так много вещей, чтобы нанимать артельщиков. Пара чемоданов, книги... и Лука, который носился по новым комнатам, как угорелый.

— Моя комната! — провозгласил он, врываясь в небольшую спальню рядом с кухней. — Здесь идеальный свет для размышлений о тленности бытия. И смотри, какие тут обои — в крестик с цветами, прямо как на надгробиях! Ну что за прелесть!! Я буду представлять, что это души грешников, запертые в бумаге.

— Это не крестик, это василёк, Лука. Голубой цветок. А это маки! — в общем-то мне было плевать, что у беса будет на обоях в его личной комнате, но инфернальные обои я решила все же разглядеть внимательнее. Не хватало мне еще жить в квартире не только с бесом, но и миниатюрой кладбища на стенах!

Больше я Луку не слушала. Я была занята самым важным делом за последние месяцы. Я наполняла ванну. Пар поднимался к потолку, обволакивая зеркала и кафель теплым туманом. Я сбросила одежду, чувствуя, как Узда Асмодея, согретая моим телом, мягко соскользнула с бедер. Она лежала на мраморном полу, поблескивая цепочками, словно живое существо, отдыхающее после охоты. Я погрузилась в воду и закрыла глаза. Это было блаженство. Каждая мышца, каждый нерв, издерганный за этот бесконечный день, начали расслабляться. Семь заболевших подростков, ротмистр, типография, мертвые взгляды, странные ритуалы... Всё это начало отступать, растворяясь в горячей воде.

Но тишина длилась недолго.

— Аннушка! Ты там не утопла? — голос Луки раздался прямо за дверью ванной. — Ты знаешь, я тут подумал... Если эти дети — первенцы, то нам нужно проверить список всех дворянских семей, у которых недавно были финансовые трудности. Или тех, кто внезапно разбогател. Это же классика! Продай душу первородного — получи мешок золота. Ну, или хотя бы избавление от долгов.

Я молчала, наслаждаясь теплом.

— Анна! Ты меня слышишь? Кстати, о соседях. В квартире над нами живет какой-то коллежский асессор. У него такой букет мелких грешков, что я просто загляденье! Он подворовывает казенные дрова и тайно пишет стихи о любви к жене своего начальника. Какая пошлость, правда? Мы могли бы использовать его, если нам понадобится свидетель или... ну, просто для развлечения. Можно я его буду чуть-чуть кошмарить? Приходить во снах, внушать ему ужас, говорить с ним в его голове?

— Лука, — подала я голос из облака пара. — Дай мне пять минут тишины. Всего пять минут.

— Тишина — это скучно, — не унимался бес. — Тишина — это когда тебе нечего сказать миру, или когда мир уже всё сказал тебе. А нам еще столько нужно сделать! Ты же понимаешь, что седьмой — не последний? Если это Пантеон, то им нужно двенадцать. Или тринадцать, если они любят классический драматизм.

Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Тень Луки, причудливо вытянутая, колебалась в щели под дверью.

— Почему ты так уверен, что их будет больше? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к воде.

— Потому что я чувствую ритм, дорогая моя. Это как музыка. Ты сейчас на середине симфонии. Скрипки уже плачут, виолончели нагнетают ужас, но литавры еще не ударили. И поверь мне, когда они ударят, нам лучше быть в партере, а не за кулисами. А мне нужно набираться сил. Не хотел тебе говорить, душа моя, но вгоняя тебя во грехи… хотя… какие это грехи-то, в сущности, так… плюнуть и растереть… в общем, мне нужны силы, хозяйка. Доводить до греха ты мне не дашь, это я знаю, а вот кошмарить греховодников – самое то. Что скажешь?

Я выдохнула, чувствуя, как по спине поползли мурашки. Лука, наконец, снова приоткрывает завесу своей сущности. Перебивать его не хотелось, но важнее сейчас было наше дело.

— Дети, — прошептала я. — Почему именно они?

— Потому что их души — как нераспечатанные письма, — голос Луки стал непривычно серьезным на секунду. — В них еще нет подписей, печатей и грязи долгой жизни. Для тех, кто строит Пантеон, это самый чистый материал. Но не переживай. У тебя теперь есть отличная квартира, полный желудок и я. Мы их всех спасем. Ну, или хотя бы красиво вскроем правду, — он снова хохотнул и начал напевать какой-то фривольный мотивчик, ритмично постукивая по двери.

Я откинула голову на край ванны. Семеро. Завтра их может стать восемь. И мне нужно понять, кто дирижирует этим оркестром смерти, прежде чем музыка закончится.

— Лука, — позвала я.

— Да, моя прекрасная стражница?

— Расскажи еще раз про тот случай в твоей прошлой жизни... когда ты советовал инквизитору, как правильно выбирать вино. Мне нужно что-то, что отвлечет меня от мыслей о делах. Мозгу надо отдохнуть, чтобы увидеть все с новой точки.

— О, это была дивная история! — обрадовался бес. — Представь себе: Толедо, жара такая, что святая вода закипает в чашах, а этот олух в рясе пытается отличить ересь от плохого урожая винограда...

Его голос журчал за дверью, смешиваясь с шумом воды, и я, наконец, позволила себе забыться в этом странном, безумном, но теперь хотя бы теплом мире.

Глава 25

Утро в Градской больнице всегда пахло одинаково и даже узнаваемо для меня. Августовское солнце, обычно, еле пробивающееся сквозь туи и дарящее тепла буквально на то, чтобы не окоченеть, сегодня словно совсем выцвело, едва пробиваясь сквозь мутные окна палат.

Алексей ждал меня у входа в крыло для «особых» пациентов. Увидев меня в скромном, но идеально сидящем платье сестры милосердия, он просиял так, будто я была по меньшей мере ангелом, спустившимся в этот притон скорби.

— Анна Львовна, вы сегодня... — он замялся, подбирая слова, и его уши забавно покраснели. — Вы словно несете с собой свет в эти мрачные стены. Позвольте, я помогу вам с сумкой?

Лука, до этого лениво рассматривавший трещины на потолке, мгновенно материализовался рядом со мной. Его полупрозрачная фигура так и сочилась отвращением к моему собеседнику. Он заложил руки за спину и принялся обходить Алексея по кругу, словно породистую