Вечная философия - Олдос Хаксли

Если все идет хорошо, если налицо неоспоримые покорность и послушание, то это может продолжаться бесконечно. Итог всему подводят несколько строк из «Майтри-упанишады». Человек совершает праведный поступок (что, конечно, подразумевает истинную сосредоточенность и медитацию), а в результате ловит проблеск самости, лежащей в основе его индивидуальности: «Увидев благодаря самому себе Атмана, он становится лишенным собственного существа. Лишившись собственного существа, он мыслим как неизмеримый, лишенный источника. Это знак освобождения, высшее таинство[281], иными словами, он входит в состояние отрешения от привязанностей или святого бесстрастия, обретая при этом абсолютность (или, как говорил Альберт Великий, «становится неизменным» и вступает в «ту подлинную жизнь, каковая есть Сам Бог»).

Когда укрощение страстей достигает совершенства, его наиболее характерной чертой оказывается простота.

Простое сердце ценит все самое дорогое на земле – мужа и жену, родителя или ребенка, брата или друга, но его простота не замутняется: то, что снаружи, лишено притягательности, если только не ведет душу к Всевышнему; всякое преувеличение и мнимость, всякую привязанность и ложь надлежит изгнать из такого сердца, подобно тому, как капли росы исчезают под лучами солнца. Желание должно быть всего одно – ублажить Всевышнего, и потому достойно пренебрегать словами и мыслями других, ибо слова и действия уже совсем просты и естественны, пускай лишь с одной точки зрения. Подобная христианская простота есть само совершенство внутренней жизни – оно обращено к Самому Господу, Его воле и удовольствию.

Н. Гру[282]

А вот более пространные рассуждения на ту же тему от одного из величайших мастеров психологического анализа.

Когда в миру зовут кого-то простецом, то подразумевают обыкновенно кого-то глупого, невежественного и доверчивого. Однако истинная простота далека от глупости, она почти безупречна. Все хорошие люди ею грезят и восхищаются, все стараются не грешить против нее, подмечают ее в других и знают, что она такое; но все же они не в силах дать ей определение. Я скажу, что простота есть честность души, которая лишена устремления к себе. Она не тождественна искренности, каковую нужно признать добродетелью более низкого порядка. Многие искренние люди вовсе не отличаются простотой. Они говорят только то, во что верят сами, и не стремятся показаться отличными от того, кем являются на самом деле. Но они вечно помышляют о себе, взвешивают каждое свое слово и каждую мысль, замыкаются на себе в опасении сделать слишком многое или слишком малое. Они искренние, но не простые. Им тяжело быть в присутствии других людей, да и другим с ними нелегко. В этих людях нет ничего доступного, естественного, откровенного или свободного. Порою мнится, будто лучше иметь дело с людьми менее достойными, но не такими чопорными.

Быть поглощенным миром вокруг и избегать всякого помышления о внутреннем, как если бы слепец помышлял только о приятном и осязаемом, есть крайность, противоположная простоте. Другой крайностью будет полное попущение делам, будь то обязанности перед Богом или перед человеком, ибо вследствие того умудряешься себе самому, делаешься замкнутым, тщеславным, взираешь неприязненно на все, что способно нарушить твое внутреннее спокойствие. Подобная лживая мудрость, вопреки своей мнимой достойности, не менее пуста, чем легкомыслие тех, кто с головой погружается в мирские удовольствия. Одного опьяняет окружение, другого же все то, что он, по собственному убеждению, творит внутри себя; зато оба опьянены, а второму хуже, чем первому, ибо он понапрасну верит в свою мудрость, коей нет и следа, а потому не пытается исцелиться. Истинная простота одинаково далека от бездумности и от привязанности, в которых душа не подчиняется обстоятельствам извне и потому избегает размышлений, однако она не подвергает себя бесконечным исправлениям, как того требует обращенность на самого себя. Лишь та душа, которая видит, куда она идет, но не тратит время на оспаривание каждого шага и не оглядывается постоянно назад, обладает истинной простотой. Воистину, подобная простота – величайшее сокровище. Как же ее достичь? Я отдал бы все, что у меня есть, в обмен на ответ – это драгоценная жемчужина Священного Писания.

Первым шагом для души будет отринуть все внешнее и заглянуть внутрь себя, дабы познать свое истинное устремление; поступать так вполне правильно и естественно; тут проявляется мудрая любовь к себе самому, которая норовит избежать опьянения миром вокруг.

На следующем шаге самосозерцание надлежит дополнить созерцанием Бога, Которого душа страшится. Таково первое приближение к подлинной мудрости, однако душа все еще слишком занята собой: она не довольствуется страхом пред Господом, она желает удостовериться, что в самом деле Его боится, она опасается того, что вправду Его не боится, вращаясь в замкнутом кругу сосредоточенности на самой себе. Все эти беспокойные размышления о себе чрезвычайно далеки от покоя и свободы истинной любви, но та уже проступает на расстоянии; душа должна пройти сквозь череду испытаний, ибо, если неожиданно впадет в спокойствие, она не будет знать, как этим спокойствием воспользоваться.

Третий шаг в том, что душа, отвергнув беспокойное самосозерцание, начинает размышлять о Боге и мало-помалу забывается в Нем. Она переполняется Им и перестает жить собой. Такая душа не ослеплена собственными недостатками или безразличием к собственным ошибкам: она осознает их острее, нежели когда-либо ранее, а усилившийся свет позволяет разглядеть их более отчетливо; но это самопознание исходит от Бога и потому не является ни беспокойным, ни отягощающим[283].

Франсуа Фенелон

Какие восхитительно тонкие и точные замечания! Образчиком – дерзновенным в силу своей необоснованности – тщеславия, свойственного двадцатому столетию, выступает утверждение, что до Фрейда никто ровным счетом ничего не знал о психологии. Истина же заключается в том, что большинство современных психологов понимает человека куда хуже, чем самые способные из их предшественников. Фенелон и Ларошфуко[284] прекрасно знали о поверхностной рационализации мотивов, таящихся в глубинах подсознания, и отлично осознавали тот факт, что за вежливой маской личности нередко прячутся похоть и жажда власти. Макиавелли задолго до Парето проводил различение между «осадком» и «производными»[285] – между подлинными корыстными мотивами политических действий и красивыми теориями, принципами и идеалами, с помощью которых эти поступки оправдываются и объясняются доверчивой публике. Паскаль, подобно Будде и святому Августину, предельно низко и реалистично оценивал добродетели и рациональность человека. Но всем этим людям, даже Ларошфуко и Макиавелли, было известно нечто такое, что психологи двадцатого столетия решили игнорировать: они ведали о тройственной природе человека, объединяющей дух, разум и тело; ведали, что мы живем на границе двух миров – временного и вечного, физического (витального) и божественного; ведали, что человек, сам по себе ничтожный, есть, как писал