Ствол и артефакт - Андрей Левицкий

двоим, а всем в поселке. Он уже давно подумывает нас проучить, чтоб мы в страхе оставались и не своевольничали. Завтра они наверняка сюда примчатся и тир здесь устроят по бегающим мишеням. Я отлежусь за ночь, тогда будем думать. У вас вон оружие, вижу, есть, значит, полегче будет. Ну все, идите себе, что‐то мне плохо опять… – Он откинулся на подушке и прикрыл глаза.* * *

Рыжего деда, как выяснилось, звали Илья Львович, и он был тут кем‐то вроде трактирщика, заведовал этим двухэтажным «постоялым двором» и гнал из бурака самогон на заднем дворе. Дед его не продавал, а за так наливал всем желающим, потому что денег в поселке не водилось, но все поселяне, обрабатывающие землю, следящие за живностью или охотящиеся в окрестных лесочках, обязаны были каждую неделю притаскивать в трактир что‐то съестное, а еще иногда помогать Илье Львовичу по хозяйству.

– Садитесь в питейном зале, молодые люди, – предложил старик, провожая нас по лестнице вниз. – Поужинаете?

Никита кивнул:

– Да, нам бы поесть.

– Хорошо. А воду можете взять в бочонке.

Я произнес:

– Злой сказал, Долина тут у вас. Что это за Долина?

– Просто Долина, – донесся сверху голос Марьяны. Она вышла из комнаты сталкера и прикрыла за собой дверь. – Безвыходная, потому что наружу пути нигде нет. Так откуда ты меня знаешь? – обратилась она ко мне, догоняя нас на ступеньках.

– Я Ваню Пистолета знал, когда ты еще с ним жила, маленькая совсем. Он моим скупщиком был.

– Ваню… – протянула она. – Я его совсем не помню. Что с ним теперь?

Мы достигли помещения, которое Илья Львович назвал питейным залом. Старик показал на один из грубо сколоченных столов и ушел, шаркая ногами.

– Застрелился, – ответил я на вопрос девицы. – После того, как ты пропала. Он же, считай, ради доченьки только и жил, деньги копил, все для нее… – Говоря это, я поглядывал на Марьяну. Выражение красивого лица почти не изменилось, когда она услышала про смерть отца, и это вполне подтвердило мнение, которое у меня успело о ней сложиться.

– Застрелился, значит…

– Ага. Он с ума сошел, как ты исчезла. Ну, не совсем, но… В общем, такая глухая депрессия началась, вот он в конце концов «пээм» себе в рот и сунул. А ты куда тогда подевалась, Марьянка? Тебе сколько… тринадцать лет было? Четырнадцать?

Мы сели под окном, сквозь которое была видна все та же площадь. Люди уже разошлись, только двое мужиков вели под уздцы запряженного в телегу Безумного.

– А я сбежала! – ответила она. – Мимо парни из «Воли» проезжали как раз, обоз из грузовиков, и я с водителями… Потому что надоел он мне! С батей жизни не было никакой, он меня в комнате запирал и бил.

– Он тебя любил, – вставил я.

– Любил и бил, да? Не нужна мне такая любовь!

– Ну ладно, а сюда как попала? – спросил Никита.

Выражение Марьяниного лица изменилось, стало почти ласковым, а голос – мурлыкающим. Блеснув на Пригоршню глазами, она ответила:

– Да я потом… ну, с сержантом одним жила. Не настоящим сержантом, он себя так называл просто. Он в «Воле» был, в группировке их, мы в лагере обитали, далеко, аж за Смолью. Потом на нас «Честь» напала, большая бригада, на броневике и с огнеметами. Почти всех поубивали, и сержанта моего… А я сбежать успела, ночью, по лесу… За мной собаки погнались слепошарые, и, пока от них убегала, попала в какие‐то горы. Вижу вдруг – деревья закончились, земли нет, каменный склон вместо нее. Собаки куда‐то подевались, только что выли, лаяли рядом совсем, а потом раз – и пропали. Я стала спускаться… И здесь очутилась, в Долине.

Она замолчала, когда к столу подошел Илья Львович с тарелкой в руках. В тарелке оказалась посыпанная укропом вареная картошка.

– Марьяночка, Настасья Петровна просит, чтоб ты ей на кухне помогла, – произнес старик, и девица в ответ скривила недовольную рожу. Но все же подчинилась; напоследок стрельнув в Пригоршню глазами, ушла к двери в глубине помещения.

– Со Злым живет? – спросил я.

Старик, усевшись напротив, кивнул:

– Таки да. Не могу не отметить, что он ее тоже бьет частенько.

– А эти, остальные, кто здесь… – Я махнул рукой в окно. – На сталкеров не очень‐то похожи.

– Это все больше бродяги, бомжи. Я сам, молодые люди, был библиотекарем и школьным учителем в этом колхозе, меня‐то ниоткуда сюда не переносило, когда пространство закуклилось. Женщины, которые здесь у нас есть, все больше из разных колхозов и ферм или из Чернобыля. Вот Настасья Петровна, которая у меня готовит постоянно, говорит, что дояркой была.

– Закуклилось? – переспросил я, беря из тарелки горячую картошку и осторожно откусывая. – Что это значит?

Илья Львович потер большой нос с крупными порами на коже.

– Это все после Выплеска, юноша. Здесь всего несколько человек осталось, кто не покинул эти места или не погиб. По какой‐то причине у нас мутантов мало было, псы только иногда забегали, реже – кабаны. Мы оружие раздобыли кой-какое и их отстреливали… От Выплесков прятались в подвале под домом председателя колхоза, то есть под этим самым. И как‐то раз особо сильный Выплеск произошел. Председатель Михаил Петрович – а он тоже остался, потому что после аварии жена его с дочкой и сыном тут погибли и ему некуда идти было, как, к примеру, и мне, – от сердечного приступа скончался прямо в подвале, так на него этот аномальный шторм повлиял. Земля тогда гудела громко, и словно весь воздух из подвала на секунду выкачали, а после назад закачали. Потом землетрясение небольшое произошло, у нас упала балка, и выход из подвала завалило. Выбрались только через два дня. И увидели, что теперь находимся здесь, в Долине. Ну, это так мы ее позже стали называть. Выхода из Долины нет, а сюда новые люди иногда попадают, обычно во время Выплесков, хотя бывает, что и в обычный день объявится новичок.

В питейный зал вошли трое местных, в том числе розовощекий юнец в армейских штанах. Они сели за стол неподалеку, поглядывая в нашу сторону без особого любопытства, а парень тут же вскочил, когда в дверях показалась Марьяна с подносом. За ней появилась толстая пожилая женщина – должно быть, Настасья Петровна, – окинула взглядом зал и ушла обратно на кухню.

Марьяна что‐то сказала ставшему перед ней юнцу, он опустил голову и попятился. Она подошла, глядя на Никиту, положила на стол плоские алюминиевые вилки, из тех, какие раньше использовали в советских столовых, поставила тарелки с огурцами, луком и нарезанным вареным мясом, стаканы и бутылку с желто‐коричневой жидкостью.

– Это квас, – пояснил Илья Львович. – Мы его сами делаем.

Я тут же наполнил стакан квасом.

– Мясо – это не собачатина у вас случайно? – подозрительно спросил Никита. – Не конина?

– Что вы такое говорите, молодой