Хозяин тайги. Повести и рассказы - Борис Андреевич Можаев

– Конечно! – ответил Кялундзига. – Завтра все узнаем, – и налил еще по стопке.

6

Утром, чуть свет, Коньков первым делом сбегал на дом к продавцу и узнал – брал ли накануне днем водку Боборыкин или сторож с его склада; потом проверил все удэгейские баты и оморочки, стоявшие на реке, в том числе и моторку Боборыкина, накрытую брезентом. И уж потом пришел завтракать.

Хозяева ждали его: шумел самовар посреди стола и курилась парком остывающая на жаровне картошка.

– Соза, после завтрака сразу пошли на розыски сторожа.

– Я вчера говорил. Наверно, уже пошли старики.

Ели торопливо, перекидываясь фразами.

– День хороший будет – туман над рекой потянулся кверху еще до восхода солнца, – сказал Коньков.

– Гээнта спит где-нибудь на косе, – сказал свое Кялундзига.

– Какой Гээнта? – не понял Коньков.

– Сторож со склада. Боится теперь возвращаться.

– Наверно, виноват, – сказала Адига. – Или что-то знает нехорошее.

– Его надо обязательно найти, – сказал Коньков.

– Найдем. Никуда не денется.

Наскоро проглотив по стакану чая, Коньков с Кялундзигой пошли к складу. Возле реки их уже ждали Боборыкин с Головановым. Боборыкин был в хромовых сапогах, в защитном френче и в кепочке, из-под которой выбивалась копна черных вьющихся волос. Он был щеголеват и недурен собой, но лицо его портили шишковатые надбровья – они резко скашивали лоб и придавали ему выражение угрюмое и раздражительное.

– Прежде всего давайте установим – откуда пошел огонь, – сказал Коньков.

– Я на запани был, – ответил Боборыкин. – Не знаю.

– Старики говорят – огонь пошел с того бугорка. – Кялундзига прошел к возвышению на краю пепелища и остановился. – Отсюда пошел огонь. Здесь юрта Гээнты стояла.

Подошел Коньков к этому месту, расшвырял сапогом пепел; что-то вроде задымленной палки отлетело в сторону. Капитан поднял ее; это оказался забитый пеплом обрезок от алюминиевого весла. Огонь в костре оправляют такой штуковиной, подумал Коньков, вместо кочережки. Покопался в пепле этой палкой; вдруг какой-то странный неистлевший сучок привлек его внимание. Он нагнулся и поднял закопченную бронзовую трубочку с длинным мундштуком.

– Чья это трубка? – спросил Коньков.

– А ну-ка. – Кялундзига взял ее в руку. – Это Гээнты трубка. У него мундштук костяной, сам прожигал, такое дело… Его трубка.

Коньков внимательно оглядел трубку, вынул складной нож и лезвием достал содержимое трубки – бурую смесь чего-то вязкого с золой. Коньков потрогал ее, понюхал и сказал уверенно:

– Странный запах. Что-то подмешано в табак.

– А ну-ка?

Кялундзига взял трубку, понюхал и сказал уверенно:

– Сок бархата подмешан. От семян.

– Для чего? – спросил Коньков.

– Крепость большую дает. И голова крутится.

– Это что ж, Гээнта такой табак курил?

– Нет, Гээнта – слабый человек. Такой табак сам не делал.

Коньков посмотрел на Боборыкина, тот не уклонился, встретил его спокойным взглядом округлых, как у ястреба, желтоватых глаз.

– Где стояла лодка Гээнты? – спросил Коньков.

– Оморочка его стояла вон там, – указал Боборыкин на общую стоянку лодок.

– Он знал, что вы уезжаете на запань? – спросил Коньков.

– Знал. Я мотор заводил, а он с острогой стоял в оморочке во-он у того омутка, – указал на противоположный обрывистый берег. – Ленка еще добыл. Говорит – талы захотелось. – Боборыкин отвечал спокойно и держался солидно.

– Вы с ним выпивали с утра? Или он с кем-то другим выпил? – спросил Коньков. – Не знаете?

– Откуда вы взяли, что он выпивал?

– Продавец сказал, что утром он брал водку.

– Я не видел.

– И сами не пили?

– Нет, не пил. – Боборыкин усмехнулся. – Странные вопросы вы задаете.

– Странные! Как же у вас в лодке оказалась пустая бутылка?

Боборыкин замялся:

– У меня нет никакой бутылки. С чего это вы взяли?

– Пойдемте к вашей лодке!

– Пойдем.

Они вдвоем двинулись к берегу. Здесь стояла крашенная в голубой цвет, принакрытая брезентом моторная лодка. Коньков сдернул брезент; на дне, в кормовом отсеке, валялись какие-то мешки. Коньков поворошил мешки и достал пустую пол-литру с водочной этикеткой.

– Чья это бутылка? – спросил Коньков.

Боборыкин стал покрываться до самых ушей малиновым отливом.

– Я думаю – не станем наводить экспертизу. Отпечатки пальцев здесь сохранились довольно четко. Как вы думаете? И Гээнта уж наверно не откажется, что вчера пил с вами водку?

– Моя пол-литра, – сказал Боборыкин. – Ну и что здесь такого?

– Это другой разговор. – Коньков положил бутылку в сумку. – Значит, вы посылали сторожа за водкой?

– Я, – согласился Боборыкин.

– И выпили с ним вместе перед отъездом на запань?

– Да, – только головой мотнул он.

– А талой из того ленка закусывали?

– Все в точности!

– Спасибо за откровение. Что ж вы ему сказали на прощание?

– А что я мог сказать? Просил глядеть в оба. Говорю, как бы чего не случилось. Приеду, мол, только вечером.

– Вы полагали, что может произойти нечто неприятное?

– Нет. Я просто так, без задней мысли.

– И никаких подозрений у вас? Ни о чем не подумали?

– О чем же я мог подумать?

– Ну, например, склад могут поджечь.

– Кто?

– А вы не знали, где находятся лесорубы из бригады Чубатова?

– Они мне не докладывали… Слыхал, будто вниз ушли. А иные на запани.

– И не встречались с ними на запани?

– Нет, не встречался.

– Куда сторож пошел после выпивки?

– Полез к себе в юрту. А я подался на запань.

Коньков накинул брезент на лодку и пошел по песчаной отмели навстречу Голованову и Кялундзиге. Боборыкин, потерявший в минуту и важную осанку, и независимый вид, слегка наклонив голову, увязался было за Коньковым.

– Я вас больше не держу, – обернулся к нему Коньков.

– То есть как? Ничего не спросите?

– Ничего… Пока. – Затем махнул рукой Голованову и Кялундзиге, приглашая их сюда, к реке. Те подошли.

– Фома Савельевич, у тебя мотор заправлен? – спросил он Голованова.

– Хватит горючки.

– Тогда заводи! – и, обернувшись к Кялундзиге, сказал: – Как только найдете сторожа, сообщите мне. Я буду на Красном перекате. Там, где плоты сели.

– Сделаем, такое дело, – сказал Кялундзига.

Голованов с Коньковым сели в удэгейский бат, завели мотор и понеслись вверх по реке.

7

Красный перекат начинался возле обрывистых рыжевато-бурых скал; река здесь делала крутой разворот и, перепадая с грохотом и шумом по каменистым порогам, уходила вниз, растекаясь на десятки пенистых рукавов.

Река была настолько мелкой, что лодка Голованова с трудом прошла по главному, самому широкому фарватеру.

Выше скал, преградивших путь реке, течение становилось спокойнее, вода темнее и русло значительно шире. А там, за плавным кривуном, огибавшим такую же отвесную скалу, начинался новый кипучий перекат, казавшийся еще более шумным и грозным. Он так и назывался – Шумный. В самом начале этого переката, на речной