Английская промышленность в Средние века - Льюис Френсис Зальцман

предпринимателей в конкуренции с их более богатыми соперниками. Насколько мы можем судить, закон был отчасти продиктован страхом, что богатый предприниматель сможет контролировать источники труда, а отчасти — страхом, что эти источники могут выйти из-под контроля. Каково бы ни было его происхождение, статут не оправдал ожиданий, и заработная плата, как свидетельствовал Торольд Роджерс{612}, оставалась неизменно высокой. Произошло это не из-за небрежности в применении закона. В течение многих лет после того, как он был принят, во всех частях Англии были назначены судьи для обеспечения его соблюдения{613}, но протоколы их судебных заседаний, как, например, в Сомерсете в 1360 году{614}, где названы имена многих сотен нарушителей, показывают, что рабочие, не колеблясь, соглашались на оплату выше разрешенной законом. Массовое тюремное заключение едва ли могло быть эффективным средством против нехватки рабочей силы, а налагаемые небольшие штрафы не оказывали ожидаемого воздействия.

По мере того как положение ремесленника улучшалось после эпидемии Черной смерти, ремесла в целом приобретали все большее значение в общественном мнении, и примерно с 1380 года регулирование промышленности занимает все больше места в Законодательных свитках. В ходе растущего влияния большинство ремесел стали громко заявлять о защите, которая обычно им щедро предоставлялась. Но хотя пагубные последствия защитных мер (ухудшение качества и дороговизна) в значительной степени сдерживались контролем качества и цен со стороны государственных и муниципальных властей, потребитель иногда побуждался к действию.

Один из лучших примеров борьбы между общественными и частными интересами можно найти в случае с промыслом сельди в Ярмуте. Эдуард III предоставил Ярмуту монополию на продажу сельди на восточном побережье в сезон рыболовства. Вследствие этого цена на сельдь очень возросла, и король был вынужден отменить эту привилегию: жители Ярмута немедленно начали дергать за ниточки и в 1378 году вернули себе монополию с тем же результатом, что и ранее. Еще раз голос потребителя был услышан, когда в 1382 году отменили Ярмутскую хартию, но восстановили в 1385 году на том основании, что без такой защиты Ярмут будет уничтожен.

Если большое количество парламентских постановлений защищало производителя, как, например, запрет в 1463 года на ввоз самых разнообразных товаров, от шелковых лент до поддонов для запекания еды и от опасных бритв до теннисных мячей, включая такие несовместимые вещи, как игральные карты и церковные колокола{615}, то еще больше внимание уделяли защите потребителя. Во-первых, один закон, запрещающий ввоз определенных товаров, мог защитить дюжину видов мануфактур, в то время как разоблачение одного конкретного вида мошенничества побудило бы изобретательных мошенников придумать целый ряд других, для пресечения каждого из которых требовался бы отдельный закон. Сентиментальные поклонники прошлого склонны воображать, что средневековый рабочий любил свою работу и никогда не мошенничал. Нет ничего более далекого от правды! Средневековый ремесленник не зря назывался человеком, изобретающим ничто! Совести у него было не больше, чем у сантехника, и его познания в темных делах и уловках были обширны и своеобразны. Тому пример тонкое искусство лондонских пекарей, которые, замешивая тесто, прямо на глазах у своих клиентов крали большую часть этого теста при помощи маленькой дверцы-люка на поверхности для замешивания и мальчика, сидящего под прилавком{616}. Ткань растягивалась и натягивалась до предела и искусно складывалась так, чтобы скрыть дефекты — отрезок плохой ткани соединялся с отрезком лучшего качества, или целый рулон хорошей ткани подменяли на дешевую; дешевую кожу подделывали, чтобы она выглядела как более дорогая, и продавали в темное время суток; горшки и чайники делали из некачественного металла, который плавился, когда его ставили на огонь. Все, что можно было взвесить или измерить, продавалось по ложной мере.

До середины XVI века внимание парламента было сосредоточено главным образом на торговле сукном, и преамбулы к различным законам показывают, что власть имущие, включая наиболее ответственных фабрикантов, понимали, что честность — это лучшая политика. В 1390 году отмечалось, что мошенничество суконщиков из западных деревень не только поставило под угрозу репутацию и даже жизнь торговцев, поставлявших их на экспорт, но и навлекло бесчестие на английское имя за границей{617}. Двумя годами позже репутация тканей Гилфорда была подорвана хитроумными уловками продавцов{618}. Норфолкские камвольные изделия рано приобрели популярность на континенте, но в 1410 году фламандские купцы возмущались их плохим качеством{619}, и тридцать лет спустя иностранный спрос на камвольные изделия почти прекратился{620}, в то время как в 1464 году они получили дурную славу не только за границей, но и у себя на родине, поскольку в основном импортировались иностранные ткани{621}. Надо отдать должное тому, что гильдии осознали важность поддержания высокого уровня продукции для своих собственных интересов и с этой целью сотрудничали с муниципальными властями.

Хотя мы классифицировали управление промышленностью с помощью муниципальных подзаконных актов как «внешнее», а управление с помощью законов — как «внутреннее», между ними невозможно провести четкую границу. В Англии, в отличие от опыта многих континентальных государств, две власти работали одновременно, ремесленные гильдии признавали главенствующее положение торговой гильдии или городского совета, а последние, в свою очередь, защищали интересы гильдии и использовали их организацию для управления различными ремеслами. Вопрос о происхождении гильдии скорее интересен, чем важен, и вызвал много дискуссий. Известно, что римские ремесла были организованы в коллегии, но вполне возможно, что некоторые торговые гильдии в Константинополе и даже в Италии и Испании могли проследить свою историю до римских времен. Хотя маловероятно, что существовала какая-либо связь между римскими коллегиями и английскими ремесленными цехами XII века. Гильдии, о которых мы находим упоминания в англосаксонских записях, были братствами чисто социального и религиозного значения. Эти гильдии, дружеские общества для поддержки религиозных обрядов, приносящих пользу душам всех членов, и для взаимной помощи тем членам, которые терпели неудачи, пережили завоевание и значительно разрослись, пока к концу XIV века едва ли можно было найти деревню без хотя бы одной гильдии. Естественно предположить, что в городах, где разнообразие гильдий было значительным, 231 существовала тенденция вступления в одну и ту же гильдию представителей определенных профессий.

Сила, которую получали такие союзы, объединенные общими законами и находящиеся под защитой церкви, вскоре стала очевидна. В 1378 году, лондонские ткачи образовали братство, чьи постановления носили исключительно религиозный характер и не содержали никаких указаний на род занятий членов. Мы можем предполагать, что многие из первых гильдий, кажущихся религиозными, на самом деле были профсоюзами{622}. Какими бы ни