Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

истинной родине за пределами этого мира. Тогда Бог поднял против Иисуса его соплеменников-иудеев, а когда этого оказалось недостаточно, наслал безумие на одного из ближайших друзей Иисуса, Иуду Искариота, который предал его. Иисус был схвачен земными властями и пригвожден к кресту, как того и желал Бог. Однако дух Христа покинул тело Иисуса еще до того, как он умер. Спрятавшись в толпе у подножия креста, Христос бесстрастно смотрел на то, как Иисус испускает свой последний вздох.

После погребения тела Иисуса Христос вновь явился апостолам. Теперь они увидели его в истинном обличье – как меняющее форму сущее, то молодое, то старое, то женщину, то мужчину. Христос утешил апостолов, объяснив им, что Бог неспособен причинить ему никакого вреда. Не имел Бог и власти над ними, поскольку они тоже принадлежали к иному миру Плеромы, находящемуся далеко за пределами тьмы этого мира. Христос повелел апостолам распространять этот тайный гнозис (знание) среди всех людей, поскольку каждый, кто его обретет, будет неизбежно спасен. Задачей апостолов было организовать всеобщее восстание против правления Бога и его властей.

Христос пророчествовал, что в конце времен тюрьма этого мира рухнет, а власть Бога будет низвергнута. Человеческие тела исчезнут, а наши дýхи, наконец освободившись, смогут вернуться в тот иной мир, которому они принадлежат. Вместе с нами будет спасена от своего изгнания и София, получив прощение за былые ошибки, ибо она есть подлинная душа и сокровенная сущность всякого человека. Наш внутренний голос, который не приемлет страдания этого мира, и та тоска, которую мы порой испытываем по нездешним местам, которых никогда не видели, – это и есть голос и тоска Софии. Наше спасение окажется также и искуплением нашей истинной матери.

Сообщив это апостолам, дух Христа растаял. Его история кончилась – теперь началась история гностиков.

20

Непросто возвращаться к обычному историческому повествованию после такой космической драмы. Какие сюжетные перипетии могут соперничать с приключениями Софии, зловещими замыслами Ялдаваофа или героизмом «племени непоколебимого»? В сравнении с фактами мифа факты истории выглядят слишком уж сухо – если, конечно, не рассматривать историю как разворачивание мифа. Именно так гностики и воспринимали события своей эпохи на закате средиземноморской Античности.

Гностические общины собирались в мятежную сеть космических скитальцев. Они не планировали создавать свой постоянный дом на Земле – вместо этого они желали вывести из строя этот мир прежде, чем отправиться в исход по ту сторону горизонта, Небес, Бога – в неизъяснимое иное Бездны. Посвященным в тайны гностических знаний мог стать любой желающий к ним присоединиться – богатый или бедный, свободнорожденный или раб. В особенности приветствовались женщины. Гностики разрешали и поощряли запрещенное в других культах: среди их священнослужителей, учителей и пророков было много женщин, а форма женского тела считалась образом Евы, Зоэ и Софии.

Гностики объединялись вокруг харизматических лидеров, исполняли комплексы ритуалов и распределяли титулы среди верующих. Правда, они не относились ко всему этому слишком серьезно. Гностикам приходилось использовать несовершенный язык этого мира, поскольку «истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах. Он не получит ее по-другому»[148]. В то же время они знали, что мирские статусы, иерархии и социальные условности составляют часть злого замысла Бога – держать людей порабощенными своим невежеством.

Для выполнения своей миссии гностики вырабатывали различные стратегии. Одни из них шли путем аскетизма, отказавшись от любых возможных даров мира Ялдаваофа. И их противникам было непросто что-либо поставить им в упрек. Другие же, напротив, подавали для этого массу поводов. Эти «распутные» гностики верили, что освобождение наступит само собой сразу после их смерти, раз уж они познали истину, и поэтому посвящали всю свою жизнь подрыву устоев. Их логика была проста: если этот жалкий мир является порождением злого Бога, то и законы общества и природы, на основании которых он функционирует, тоже должны быть злом. Например, вместо того чтобы заводить детей, которые будут подчиняться Божьей власти, такие гностики предпочитали коллективно поедать мужское семя и менструальную кровь во время ритуальных оргий[149]. Третьи сочетали либертинизм с переосмыслением социальных практик и верований. Философ-гностик Епифан, сын Карпократа, в своем трактате «О справедливости» отстаивал гностический коммунизм, радикально противостоящий институтам частной собственности, судебной системе, моногамии и браку, а также дискриминационному убеждению, что животные и растения недостойны прав человека[150].

Все они – аскеты, своевольники и коммунисты – считали себя «поколением Бесцарственности», присягнувшим на верность лишь той искре иного мира, что горела у них внутри[151]. Они были детьми «несуществующего Бога» – Иного Бога, безмолвной Бездны, вечно живой и непостижимой. Им были чужды этот мир и его язык – они были гражданами инобытия, окутанного тайной.

21

Несмотря на все свои доблестные усилия, гностики в итоге потерпели поражение в войне с миром. К тому времени, когда они оказались вычеркнуты из истории, исчезли и последователи Гермеса Трисмегиста, а последние язычники ушли в далекие пагусы, где цеплялись за остатки своей веры под прикрытием народных традиций. В этом опустелом ландшафте духа свои позиции укрепляли господствующие религии. К концу эпохи Античности симфония средиземноморского воображения свелась к триаде монотеистических религий – иудаизму, христианству и появившемуся вскоре исламу.

Их пугающую гармонию нарушал лишь один голос – манихейство. Эхо этого учения не затихло и по сей день. В сегодняшней речи слово «манихей», обращенное в чей-либо адрес, подразумевает обвинение в чрезмерной ригидности, результатом которой становится неспособность замечать нюансы нашего мира, в особенности во всём, что касается добра и зла. Это закрепившееся за манихейством бесславие демонстрирует, что оно тоже было обречено на полное историческое поражение. Однако прочность оснований манихейства и размах его исторического влияния в масштабах целых эпох и культур свидетельствуют о том, что за этим феноменом стоит нечто гораздо большее, чем подразумевается нынешним контекстом употребления этого понятия. Благодаря манихейству средиземноморское воображение поздней Античности добирается до своих самых дальних географических пределов, и это будет последний эпизод нашего рассказа об этом периоде.

История манихейства началась в 216 году н. э. с рождением неподалеку от Вавилона мальчика по имени Мани. Семья его принадлежала к старинной парфянской аристократии, однако его отец больше ценил свершения на духовном поприще, нежели благородство крови. Поэтому, когда Мани исполнилось четыре года, отец отдал его в общину мистиков, находившуюся неподалеку от реки Тигр. Там Мани воспитывался в аскетичных условиях и обучался на стыке иудейской, христианской и зороастрийской традиций.

В возрасте двенадцати лет, когда мальчики обычно озабочены первыми признаками половой зрелости, Мани узрел, как над ним разверзлись небеса и с высот спустился ангел, приземлившийся рядом с ним. Назвав себя его «другом»[152], ангел открыл мальчику существование тайного мира Света,