Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

при этом верить, что Александр дал в распоряжение своего учителя три или четыре миллиона, ни рассказам о тысячах охотников и рыбаков, которые по повелению Александра занимались ловом самых редких животных, отсылавшихся потом к Аристотелю. Ни один из греческих философов не говорит об этом. В первый раз такое известие встречаем у Плиния в восьмой книге его Естественной истории.

«Александр Великий, воспламененный желанием знать естественную историю животных, поручил этому философу, который соединял в себе все роды учености, произвести необходимые исследования; а для того чтобы никакой род животных не ускользнул от его изучения, он отдал в его распоряжение несколько тысяч человек на всем пространстве Азии и Греции. Это были люди, жившие охотой и рыбной ловлей, которые по роду занятий своих пасли овец, рогатый скот, ходили за пчелами, птицами и рыбами в садках. Пятьдесят удивительных книг о животных, оставленных нам Аристотелем, суть результаты наблюдений, сообщенных ему всеми этими людьми».

Бессмертный памятник, кажется, воздвигнут с меньшими издержками, и Плиний доказывает свое легкомыслие и слабые сведения в зоологии, не замечая того, что поражает новейших натуралистов при чтении произведений Аристотеля. Именно: что почти все животные, им описанные, водятся в Греции и что именно описания небольшого числа других порою неточны.

Итак, следует значительно уменьшить пособия, которые, в виде документов и материалов, достались Аристотелю вследствие покорения Азии. Его сочинения более личного свойства, чем думали до сих пор. Можно даже предположить, что его частного богатства было бы достаточно для покрытия издержек на составление его коллекции естественно-исторических предметов.

Один из биографов Аристотеля, Аммоний, говорит, что он следовал за Александром по меньшей мере до Египта. По этому писателю, стало быть, животные не присылались Аристотелю, а он сам ездил, чтоб изучать и рассекать их на месте. Но следует заметить, что именно в описании некоторых египетских животных, между прочим, гиппопотама, страдает обычная точность ученого естествоиспытателя. Аммоний, впрочем, только один говорит об этом путешествии, и продолжительность его доходит до того времени, когда Аристотель уже несомненно учил в Лицее.

Впрочем, не следует из этого заключать, чтоб Александр нисколько не помогал Аристотелю в его великом труде; он, конечно, посылал ему некоторые любопытные произведения побежденных им стран. Не следует только преувеличивать до чрезвычайности пособий этого рода.

Долгая дружба, связывающая Аристотеля и покорителя Азии, была порвана вследствие жестокого поступка Александра.

Между учениками Аристотеля был его племянник Каллисфен, молодой ученый, известный уже двумя сочинениями: о растениях и об анатомии. Аристотель представил его Александру, который, отправляясь покорять Азию, приблизил его к своей особе. Каллисфен был представителем ученого элемента экспедиции; вероятно, ему было поручено вести переписку с Аристотелем. Все шло хорошо, пока победитель, опьяненный славою и отуманенный гордостью, не пожелал для себя божеских почестей. Каллисфен отказался простереться ниц перед этим божеством. Он был даже настолько неблагоразумен, что раздражал Александра философическими насмешками. Схваченный чрез несколько дней под предлогом заговора, он по повелению Александра был посажен в железную клетку и скоро предан смерти.

Таким бесславным поступком Александр порвал дружеские связи свои с Аристотелем. Но публике показалось мало, чтобы разрыв тем и кончился. Появились две истории, которые, несмотря на свою неправдоподобность, пользовались доверием не только в то время, но даже несколько веков спустя. Одна говорит, что после умерщвления Каллисфена Александр, беспокоясь насчет злобы, которую Аристотель мог почувствовать к нему, послал Антипатру, в то время правителю Македонии, повеление погубить философа; но что Антипатр, будучи другом Аристотеля, принял на свою ответственность неисполнение приказа. Другие пишут, что сильное чувство мести против Александра заставило Аристотеля вступить в заговор, который враги этого царя составили против него, и что именно он доставил Антипатру яд, который в Вавилоне был подан Александру. Но, как ни внезапна и ни непредвиденна была смерть Александра, общее мнение, однако, то, что она была причинена излишествами жизни, а не ядом.

Но эта клевета, тем не менее, как мы уже заметили, пользовалась доверием и долгое время тяготела над памятью Аристотеля. Чрез пять веков по смерти Александра император Каракалла, который, в числе прочих своих безумств, восторгался македонским героем, думая отомстить за его смерть, изгнал из Рима всех перипатетиков и отдал приказание сжечь их книги в Александрии.

Но неопровержимо, что между учителем и учеником, после смерти Каллисфена, царствовало полное охлаждение. Александр жил еще шесть лет. За это время он, вероятно, не много ученых пособий переслал своему учителю. Напротив, он нередко посылал ему колкие письма, в которых притворялся ревностным поклонником Ксенократа. Но от этого до приказа умертвить учителя – целая пропасть.

Со стороны Аристотеля все обвинение должно пасть перед нравственной неправдоподобностью и, если угодно, перед политическим расчетом, который тесно связывал его безопасность с продолжительностью жизни и владычества царей македонских. Пока Филипп и Александр жили и поддерживали насильственное спокойствие в побежденных при Херонее, Аристотель мог наслаждаться счастливой и спокойной жизнью в Афинах. Итак, главе Лицея, ничего лучшего нельзя было желать, как продолжения состояния, в котором он находился, и ему незачем было даже мечтать о перемене.

Это ясно из того, как афиняне стали обращаться с Аристотелем, узнав о смерти Александра.

Смерть Александра казалась народу Аттики часом освобождения. При этом патриотическом движении трудно было не видеть общественного врага в Аристотеле, македонянине по рождению и наставнике Александра. К демагогам присоединились те, у которых ненависть против философа была старая и неумолимая. Именно софисты, которых науку Аристотель разбил в прах, и без сомнения также некоторые из платоников, которые могли злобиться на него не только за то, что он их оставил, но и за основание соперничествующей школы, которая благодаря его гению стала господствующей.

Результатом задуманного против главы Лицея заговора было публичное обвинение в нечестии, которое принял на себя Эвримедонт, великий жрец Цереры (гиерофант). Это обвинение основывалось на том, что Аристотель воздвиг алтарь своей жене Пифиаде, умершей незадолго перед тем.

Воздвигать алтарь в память людей любимых и уважаемых было обычным делом в Греции. Аристотель воздвигнул алтарь Гермиасу, царю атармейскому, и, по некоторым известиям, самому Платону. Но Эвримедонт утверждал, что философ считает свою жену богиней и воздает ей такие же почести, как афиняне Церере.

Обвинение, таким образом формулированное великим жрецом, было поддержано перед ареопагом оратором Димофилом. Атеней в своих Деипнософистах, приводит отрывок из защитительной речи Аристотеля, сказанной по этому случаю[57]. Но уже этот грамматик, писавший во втором веке, считал это сочинение апокрифом, как, вероятно, апокриф же и Апология Сократа, которую, тем не менее, считают в числе сочинений Платона.

Аристотель не хотел