Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

Г. Фердинанд Гефер следующим образом опровергает мнение г. Бартелеми Сент-Илера:

«Эти слова, без сомнения, благородны и прекрасны, но они не точны и вносят, кажется, в исследования о древности предубеждения новейшего либерализма. Во-первых, что касается свободы, какою пользовались греческие философы, можно отвечать смертью Сократа, приговоренного по обвинению в нечестии, а также бегством Аристотеля и Анаксагора, обвиненных в том же преступлении. Далее, что касается существования тайного эсотерического обучения, то намеки на это нередко встречаются в их сочинениях. Посвященные, не сохранявшие элевсинских таинств, разве не наказывались смертью? Наконец, разве не в самой природе человека веровать в истинные или мнимые таинства, для выражения самых простых вещей употреблять символы и аллегорические формулы? Кто мешает, например, в наше время франкмасонам открыть их тайны?»[56]

Мы не станем пытаться согласить эти два совершенно противоположных мнения, с авторитетностью поддерживаемых обеими сторонами. Но мы осмелимся, с возможной осторожностью и скромностью, предложить третье мнение, которое, по-нашему, более согласуется с тем, что говорится древними об истинном предмете учения эсотерического, ибо об этом-то предмете и идет спор.

Во-первых, оставим в стороне таинства Цереры Элевсинской, которые нимало не относятся к нашему вопросу. На публичных философских прогулках в Афинах не было речи о посвящении в тайны и не было посвященных. Далее припомним, что два рода обучения, эсотерическое и эксотерическое, были в употреблении в греческих школах, и даже в Великой Греции; мы уже видели, что они существовали в Пифагоровом институте. Этот философ учил публично, в аллеях Кротона и в храмах, и давал частные уроки на дому для более успевших учеников. Ничто не указывает, чтобы отдельно преподаваемые доктрины были высшего порядка или более тайные, чем доктрины общего курса. Они отличались не по предмету преподавания; положительно известно, что они были более вразумительны, стало быть, на них предлагалось более толкований и объяснений.

Так шло дело не в одних философских школах. Тому же следовали преподаватели медицины, желая, чтобы известные ученики успели более других. В клятве, обязательной для Иппократа, желающих изучать медицину поступающий в ученики клянется, что, сделавшись учителем, он даром обучит сына своего учителя и передаст ему не только общее или эксотерическое учение, но также и учение акроаматическое. Если подобный обычай существовал при обучении врачебному искусству, то тем более он мог быть в обычае при обучении философском.

Кроме того, Аристотель сам объясняет, что следует разуметь под этим акроаматическим, или эсотерическим учением. Александр, узнав, что его бывший наставник обнародовал в Афинах книги, пишет ему из глубины Азии.

«Александр Аристотелю, привет.

Вы сделали большую ошибку, обнародовав ваши акроаматические уроки. Какое преимущество буду иметь я перед другими, если то, что я выучил, станет достоянием толпы? Знайте, что я желаю быть первым во всем, как в науке, так и во власти. Прощайте».

Философ отвечал ему:

«Аристотель царю Александру, привет.

Вы в письме упрекаете меня за обнародование моих акроаматических уроков. Они действительно предложены публике, но не в полном смысле обнародованы, потому что будут непонятны для тех, кто не слышал моих объяснений. Прощайте».

Вопрос о двойственном обучении, по-нашему, разрешается этими двумя письмами, в подлинности которых никогда серьезно не сомневались. Но если они даже написаны древним биографом, то все-таки имеют великую важность, так как были добыты Авлом Геллием в Афинах в то время, когда ученые этого города хорошо знали, в чем заключалось акроаматическое обучение.

Лицей был основал и устроен, и Аристотель начал излагать в нем свою энциклопедию и продолжал это дело тринадцать лет. Ему было тогда сорок восемь лет, и он, вероятно, уже собрал большую часть разнообразных материалов для своих ученых бесед. Но, чтобы оценить влияние такого учителя на умы, следует дать некоторое понятие о состоянии, к которому они были приведены вследствие долгого господства платонизма.

До Аристотеля ни одна наука не была утверждена на свойственных ей особых началах. Туманная философия, в которой смешивались все сведения об отдельных предметах, занималась всеобщим объяснением природы. Но эта философия, основываясь только на принятых à priori идеях, обо всем размышляла только à priori. Она предсоздавала все науки и самую физику, между тем как простой здравый смысл говорил, что в науках фактических точкой исхода должно служить наблюдение. В метафизике платонизм имел право поступать таким образом. В этом разряде явлений он мог иногда по вдохновению добиться истины, но не мог приобрести уверенности. Для платонизма познания, к которым способен ум человеческий, суть только воспоминания, и самый верный способ приобрести их состоит в том, чтобы закрыть глаза на явления внешнего мира и без помехи предаться созерцанию.

Физика, метафизика и даже логика была смешаны в платонической философии и в этом взаимном смешении могли только искажаться. Для примера мы приведем, как платоники рассуждали о зоологии.

Первоначально, говорили они, не было иного творения, кроме мужчин. На основании учения о переселении душ (заимствованного у Пифагора) слабые и несправедливые мужчины были превращены в женщин; легкомысленные и спесивые – в птиц; обжорливые и грубые – в четвероногих, а самые глупые, самые скверные – в рыб. Этим объяснялось сходство, иногда существующее между весьма различными животными, ибо души не могли совершить переселения, не сохранив некоторых следов воспоминания о своих прежних оболочках.

Подобно тому как каждое тело движется особой душой, целый мир имеет двигателем вселенскую душу, общепринимаемую древними философами и которую некоторые смешивали с Богом. Платон, если судить об его мнении на этот счет по космогоническим идеям, развитым в его разговоре, озаглавленном Тимей, отличал Бога от мировой души; но он примешивал к этой последней часть божественной субстанции и таким образом представлял ее особенным существом.

Эта сила, которую он отличал под именем природы, по повелению Божию, оживотворяла различные части мира, от звезд до минералов. Она, в отряде одушевленных предметов, творила, поддерживала, восстановляла особей каждого рода. Она устрояла (организовывала) также новые роды, но роды смертные; ибо эта природа, обладающая только частью божественной сущности, долженствовала быть изменяющейся, как называет ее Тимей, и не могла сообщать производимым ею существам бессмертия и неизменяемости, которые они необходимо получили бы от Бога, если б ему угодно было создать их непосредственно.

Таким образом природа являлась некоторого рода служителем Божиим.

Но где в этой системе был сам Бог, и каково было его действие? Бог, установив общий порядок в хаосе, вечном, как он сам, облек мир своей чистой, неизменной, разумной субстанцией. Он также бдит над тем, чтобы