Оборона Брестской крепости - Борис Вадимович Соколов

стали воевать. Увидели, что наши машины обстреливают цель, пленные появились немецкие. Одного приводят, другого. Одного немца из уборной я вытащил, привел. Он в уборной спрятался, весь испачкался. Чтобы поднять настроение, для смеха я привел его, говорю:

– Смотрите, кто воюет.

Все посмеялись.

Музыкант у нас был, Огарков, комсомолец. Я говорю:

– Нужно пробраться в музыкальную команду, взять инструменты.

Он первый побежал за своим аккордеоном, принес его, начал играть революционные марши. Это немножко подбодрило людей.

Настала ночь. Трупы валяются, помощи никакой нет, перевязочного материала нет, боеприпасов недостаточно, надо беречь их, а западники (призывники из Западной Белоруссии и Западной Украины. – Б.С.) начинают группироваться, оружия не берут в руки, заявляют, что они воевать не будут. Я всем комсомольцам сказал:

– Заметите группу, расстреливайте, не стесняйтесь.

А винтовки уже были у нас. Комсомольцы следили за этим делом. Западники сильно повлияли на новое пополнение, молодое, которое прислано было, даже не переодевшись (то, что новобранцы были в штатском, стало трагедией для них при попадании в плен. Немцы приравнивали таких пленных к партизанам и в первые дни войны расстреливали. Затем когда большое число красноармейцев в гражданском, призванных непосредственно в части, стали попадать прямо на поле боя, и было ясно, что они не могли специально переодеться в штатское, отношение к таким пленным изменилось, и их стали отправлять в лагеря. – Б.С.). По крепости началась беготня этих людей. Батальон, который стоял против нас, буквально в таком паническом состоянии был. Сотнями людей забили все казарменные ходы подземные. Забегаю туда, со мной помощник. Спрашиваю:

– Кто здесь старший есть?

Нет ни одного старшего, а если были некоторые, то они не появлялись. Вызываю младших командиров, говорю, что нужно организовать, ничего страшного нет, нужно продержаться, потому что соседняя дивизия скоро придет нам на помощь.

Три человека выходят, начинают выводить своих бойцов для обороны. 44-й инженерный батальон (в действительности – 33-й инженерный полк. – Б.С.) – это не боевая единица. Они и смотрели на нас, как на спасителей.

Были отдельные случаи, когда некоторые бойцы старались переплыть через речку, уходить просто (вероятно, здесь имеется в виду сдача в плен. – Б.С.). Я всем передал, что кто будет переходить, заметит, расстреливайте на месте. Будем держаться, пока есть силы.

25-го я получил новое ранение осколочное, сравнительно легкое. Оборонялись. Уже силы начали уменьшаться, есть уже убитые, раненые, некоторые успели ускользнуть (вероятно, здесь имеется в виду сдача в плен. – Б.С.), но основное ядро осталось. Немцы беспрерывно били, палили. Мне только не удавалось окончательно восстановить связь с 333-м полком, который был по соседству с нами. Пограничники прибежали к нам, влились в нашу группу. Кажется, 19-я погранзастава их была (на самом деле – 9-я погранзастава 17-го погранотряда. – Б.С.). Они тоже не знали, что делать.

В воздухе у немцев висели наблюдательные баллоны. Я приказал нашей артиллерии открыть огонь по этим баллонам. 2 баллона сбили. Они руководили боем по всей линии на территории Бреста. Один баллон сбили над полигоном, другой выше крепости был. Но это не спасло положения. Связь по радио не удалось восстановить. Полковой комиссар говорил, что он как будто со штабом дивизии связался, и командир дивизии приказал держаться, пока он сам не придет в крепость. Это нас обнадежило.

Там были такие моменты, что сидят группами 5–10 человек наших. Немцы нажмут, мы переходим в другое помещение, и так кочевали, сегодня здесь, завтра в другом помещении. Кушать нечего было, воды не было; вонища, трупы разлагаются, жарко было. Поле стадиона все было усеяно немецкими трупами. Сколько я после этого не был в боях, еще не видел такой картины, чтобы так плотно труп к трупу лежал. Немцы были все пьяные (в немецких документах и в письмах и дневниках солдат и офицеров 45-й дивизии нет сведений, что перед атакой на Брестскую крепость им выдавали спиртное. Да и сам Матевосян вряд ли мог оценить степень опьянения немцев. – Б.С.).

Боеприпасы уже иссякают, винтовки с патронами только остались. Гранат не было. Пулеметы, которые были, не удовлетворяли уже, ленты кончились. Ждали помощи, никак не могли дождаться.

С 4-го на 5-е я получил уже тяжелое ранение, третье по счету (в наградном листе Самвела Минасовича Матевосяна на награждение орденом Отечественной войны 1-й степени (был представлен к ордену Красного Знамени) от 22 мая 1945 года датой ранения и попадания в плен указано 7 июля 1941 года[129]. – Б.С.). Я помню момент, когда ударило меня. Я упал, почувствовал, что в ногу. У меня в правой руке был пистолет ТТ. Пистолет выбросил из руки, чтобы прикрыть эту рану. Рука в рану влезает. Я фуражкой прикрыл. Подбегают мои товарищи, тащат на перевязку. Врач был комсомолец, между прочим, фамилии не помню. Он прибежал, сделал перевязку. Прибежал полковой комиссар, поцеловал меня. Ему жалко стало, что я вышел из строя окончательно.

– Ах, что ты сделал, дорогой!

Врач перевязал меня, вышел. Когда уже сделали перевязку, я попросил пистолет. Пистолета не дали, оставили около меня двух сержантов, одного фамилия Ашгулян (исправлено: Агагулян. Вероятно, имеется в виду Аршавир Арзуманович Агагулян (1918–1941), ветеринарный фельдшер 84-го стрелкового полка, погибший 26 июня 1941 года[130]. Матевосян мог встретиться с ним не позднее 26 июня и, соответственно, не позднее этого числа был ранен. – Б.С.), другого не могу вспомнить.

У меня было намерение покончить с собой, потому что выхода нет. Врач, который мне перевязку сделал, потом мне передавали, вышел и застрелился, сказал:

– Раз Матевосян вышел из строя, дальше нет смысла держаться. (Застрелившимся врачом был красноармеец Михаил Данилович Бардин (1913–1941), врач срочной службы 84-го стрелкового полка. Вызывает большие сомнения, что врач, перед тем как застрелиться, мог сказать то, что ему приписывает Матевосян. Он застрелился 25 июня[131]. Если перед тем, как застрелиться, он действительно беседовал с Матевосяном, то ранение Самвела Минасовича надо датировать этим числом, и наиболее вероятной датой его пленения тогда является 26 июня. – Б.С.)

У меня было сильное кровотечение, перевели в подвальное помещение. Сколько я там лежал, не помню, знаю, оттуда уже меня немцы вытащили. Вытащили наши люди, немцы уже вокруг. Это было с 5 на 6 июля. Они больше всего на волосы смотрели. Если волосы есть – это значит комсостав. А я тогда был не комсоставом, был заместителем политрука, этим рядовой занимается. Очевидно, это их и успокоило, что я рядовой, и они меня не расстреляли (захваченных в Брестской крепости командиров немцы не расстреливали, расстреливали только комиссаров согласно драконовскому „приказу о комиссарах“,