Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

III. Новости русской литературы по церковному искусству и археологии

Наше время в некотором смысле можно назвать эпохой Возрождения, только не классической древности, как это было в конце XV и в начале XVI столетия, а древностей христианских. Как тогда искали обновления литературному и художественному стилю в остатках классического мира, собирали рукописи греческих и латинских писателей, откапывали в Риме и других старых городах античные статуи, монеты, архитектурные обломки; так и теперь с не меньшим уважением и с такою же настойчивостью обращаются к старинным памятникам раннего христианского искусства. Составляются общества для сохранения их по крайней мере в том ветхом состоянии, в каком сбереглись до сих пор; издаются археологическая описания монастырей, церквей, отдельных произведений живописи, скульптуры, утвари, одеяний раннего христианского стиля. Стоит перелистать художественный каталог Вейгеля или литературный указатель при археологическом журнале Дидрона, чтоб убедиться, сколько ежемесячно выходит капитальных сочинений по этому предмету, в Германии, Франции, Англии, и сколько возбуждено в образованной публике интереса к таким сочинениям, когда издатели надеются на сбыт их, несмотря на их дороговизну по причине рисунков, отлично раскрашенных, гравированных или фотографических, которыми такие сочинения обыкновенно снабжаются. Нашему времени наука и искусство обязаны отличнейшими изданиями римских катакомб, константинопольской Софии, древнейших церковных памятников Нижней Италии, Скандинавии. Ясно, следовательно, что ни свобода мысли и религиозной совести, ни промышленные предприятия века, ни преобладание практического направления, не препятствуют с должным вниманием и уважением относиться к церковной старине и дорожить ею, не щадя значительных издержек для ее сохранения в подлиннике и для воспроизведения в точных снимках.

Заметно распространяющийся на Западе вкус к древнехристианскому искусству, не только готического и романского, но даже византийского стиля, не имеет в себе ничего одностороннего, что могло бы возбудить подозрение в ложном стремлении навязать особенности этих стилей новому искусству. Возрождаться может только то, что потеряло жизненные силы для реального существования, но что может внести новые идеи в образование; и, без сомнения, не останется бесплодным для современности возрождение церковного стиля, в том же смысле, в каком история просвещения понимает эпоху так называемого Возрождения в XVI веке.

Мы, русские, не можем относиться с тем же беспристрастием не только к своей старине, но и вообще к средневековой, западной и византийской. Образованность, так недавно привитая на Руси, еще очень недалеко распространилась в массах населения и слишком мало забрала силы, чтоб одолеть средневековую старину, которая во всей свежести живет и действует перед нами воочию на всем великом пространстве нашего отечества. Потому мысль о возрождении этой старины у нас не на месте: что живет в полной свежести сил, тому нечего возрождаться. Ясно, следовательно, что разумное, спокойное отношение к своей старине для нас еще невозможно: мы еще не отрешились от нее; она еще действует в нас как господствующее начало.

Заговорит ли кто об истории расколов, он непременно или хвалит, или порицает; и это делается не с точки зрения исторического суда, а по пристрастному взгляду на современных нам раскольников; потому что один думает в них видеть задатки нашей будущей цивилизации; другой – безобразную старину, которую надобно вырвать с корнем. Заговорит ли кто о древнерусском вече, ему уж непременно мерещится современное нам мужицкое самоуправство, перед которым он или набожно преклоняется, чая от него спасения Русской земле, или же преследует его с ревностью полицейского сыщика. Возьмется ли кто-нибудь за историю Малороссии, в нем непременно хотят видеть друга или врага современным москалям. Даже история русского народного быта стала словом и делом. Об одном говорят: он любит народ, следовательно, не воздает должного правительству; о другом: он слишком много останавливается на истории правительственных мер, следовательно, презирает народ. Но всего бестолковее современная литература относится к благочестивой старине. Доморощенные прогрессисты называют ее византийщиной, под которою наивно разумеют даже такие общеевропейские явления, как монастыри, богословские диспуты, поклонение местным угодникам и т. п. Видя громадную нравственную силу простонародных масс в благочестивом их настроении, более или менее свободном от суеверия, преследователи так называемой византийщины боятся, чтобы серьезная наука, возбуждая интерес к средневековой старине, не подала свою руку сторонниками всякого застоя и отупения. Они не хотят, чтобы наука поощряла то, что мешает их планам в современной действительности. Вместо археологии они хотели бы, чтобы все занимались физикою или физиологией, и этими науками, как противоядием, действовали на искоренение в народе суеверий, с ослаблением которых скорее наступило бы желанное ослабление средневекового благочестия. Но крайность преследований вызывает другую крайность в ревности защиты. Как преследователи всякую склонность к благочестивой старине встречали насмешкою, так защитники старины не в меру приходили в умиление при всякой ветоши, и порицание ее вменяли чуть ли не в смертный грех. Эта комедия – как и многие другие – разыгрывалась насчет простого народа, который одни хотели учить физиологии, другие – предохранить от тлетворного дыхания века сего; между тем как простой народ, не ведая этих отеческих забот о его благе, оставался и до сих пор остается при тех же убеждениях и верованиях, которые сложились, правда, очень давно, но и теперь приходятся ему как раз по плечу, будучи настолько крепки и самостоятельны, что пока еще не нуждаются в поддержке своих защитников, а вместе с тем и не боятся нападения со стороны тех, которые грозят им полным поражением во имя здравого смысла, взятого напрокат из какого-нибудь перевода популярной естественной истории.

Впрочем, говоря в строгом смысле, ни те, ни другие благотворители русского народа вовсе не заботятся о науке. Для одних она – бессмысленный педантизм, который надобно преследовать свистом, хохотом и грязью: для других – зловредное умствование и анатомическое разложение того, на что посягать не подобает. Средневековая археология, и именно византийское и древнерусское искусство, больше всего прочего попадают в тиски между этими двумя крайностями. «Не смей говорить с уважением ни о чем, что кажется нам суеверием», – говорят одни. «Не смей критически разбирать то, о чем мы не привыкли рассуждать», – говорят другие. А между тем, пока мы размениваем по мелочи кое-какие ученые результаты и до сих пор не возьмем в толк, что такое византийщина и какой нам от нее прок, на Западе неутомимо трудятся за нас, не опасаясь ни площадных насмешек за византийщину, ни инквизиторских запрещений, чтобы не браться не за свое дело. Наши древние храмы по преданию ведут свое происхождение от Софии Константинопольской, а между тем в Германии немец Зальценберг издал монографию об этой византийской