Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

Основываясь на сравнительном изучении русских монет с византийскими памятниками искусства, автор выводит любопытные данные для древнерусского костюма. Эти выводы могут быть пополнены, видоизменены критикой; но самый путь исследования не подлежит сомнению.

При темных и сбивчивых понятиях, какие в наше время, в легкой русской литературе, пущены в ход о византийском влиянии, можно надеяться, что для многих будет новостью взгляд автора на этот предмет, взгляд, разделяемый и иностранными знатоками древнехристианского искусства. «Иконография византийская, – говорит автор, – как всякая стройная система, имеет свои твердые основания, от которых, как я заметил на основании самих памятников, она никогда не отступала. В другой какой-нибудь части византийских древностей мы, может быть, встретим исключения или примеры произвола художника; но в иконографии, ставшей почти полубогословскою наукой, произвол не мог допускаться, столько же по самому духу византизма и важности, придаваемой в Царьграде богословским прениям, сколько, наконец, и по тем мелочным подробностям, которые входили в состав этих прений. Богословское направление отдельных лиц и всего народа вылило особенную типическую форму для всего византийского и придало ему, таким образом, черты, совершенно отличительные от всего западного. Оттого византийские памятники столько же резко отличаются от западных, как резко отличается дух византийской древности от духа западной». То есть благодаря богословию византийский стиль выработал такие же постоянные типы религиозных сюжетов, как в эпоху классическую были выработаны и строго определены античные типы олимпийских идеалов. Бросая тень на стеснительное влияние богословия на искусство, обыкновенно забывают две вещи: во-первых, что богословие вовсе не вредило жизненности и натуральности фигур в лучшую эпоху византийского стиля, и, во-вторых, что дело идет о живописи религиозной, которая, как искусство церковное, подчинялась богословию, хотя и в меньшей мере, и на Западе, что можно видеть в знаменитом сочинении О церковном обиходе Вильгельма Дюрана или Дураита, подвизавшегося во Франции и Италии в XIII в.

Примирение свободы художника с преданием, установившим определенный тип, должно быть установлено целью для русской иконописи. В сущности, это – задача исполнимая, хотя трудная, если взять в расчет совершенную непопулярность археологических сведений и в русском обществе вообще, и в особенности между художниками, которые обыкновенно боятся посягательства на ландшафты и сцены из действительной жизни, когда им говорят о строгом иконописном стиле. Неужели каждому предмету не может быть своего места, и, кто интересуется стилем иконы, тот уже непременно должен быть гонителем какой-нибудь остроумной сцены жанриста Федотова? А в какой степени исполнима упомянутая задача примирения художника с строгостью стиля, пусть любопытствующие узнают по лучшим византийским миниатюрам до X века, в которых много найдется такого, чем не побрезгал бы и сам Рафаэль. Воспроизводил же этот великий художник в своих произведениях античные группы и фрески, давая новую жизнь античному элементу, как бы отгадывая в нем новые стороны и самостоятельно развивая их, как например, в своей прелестной фреске «Галатея» в Риме во дворце Фарнези, произведении, которое с одинаковыми правами могли бы друг у друга оспаривать век Августа и век папы Льва X. Почему же и от наших художников, посвящающих себя церковной живописи, не позволительно было бы ожидать подобного же воспроизведения лучших элементов византийского стиля и их дальнейшего развития при условиях выработанной техники и большого согласия с природою? Пора же, наконец, оставить застарелый предрассудок, будто бы сущность древнехристианского и старинного русского искусства состоит в изможденных, костлявых фигурах наподобие мумий, с зачаделыми, страшными лицами.

III

Художественный элемент наложил свою печать и на письменность Средних веков. Писец украшал свою рукопись миниатюрами, красивыми, цветными и золочеными заставками и такими же заглавными буквами. Этот обычай соответствовал наивным потребностям самой публики. Грамотный человек, читая написанное, живее принимал его в своем воображении, когда рассматривал соответствующие тексту рисунки; безграмотный же довольствовался одною живописью, находя в ней для себя достаточное поучение. На Руси и в настоящее время можно встретить живые остатки этого первобытного отношения к Писанию. Иные безграмотные, в праздничный день, в виде благочестивого упражнения, раскрывают перед собою книгу и внимательно перелистывают в ней листы. Эго упражнение нельзя назвать вполне бессмысленным, если в книге есть миниатюры или красивые заставки.

При крайней бедности в монументальных остатках древнерусского искусства наши старинные рукописи с художественными украшениями должны со временем получить особенную цену и в ученом и в художественном отношении. Для этого предмета предлагает много интересных данных вышедшее на днях издание епископа Саввы «Палеографические снимки с греческих и славянских рукописей Московской синодальной библиотеки VI–XVII века».

153. Заставка из греч. Сборника житий святых 1063 г. (Моск. синод. библ., № 9)

Находя неуместным в этой статье касаться собственно палеографической стороны изданных здесь снимков, обращу внимание только на художественную, а именно на заставки и заглавные буквы.

Стиль этих украшений вполне соответствует современному им стилю не только живописи, но и архитектуры, скульптуры, литейного и резного искусства. Это не более как воспроизведение на пергамене тех же форм, которые господствовали в данную эпоху в сочетании архитектурных членов, в барельефах или прилепах, в церковной утвари, даже в рисунках на ткани: кто желал бы составить себе понятие о господствовавших у нас в старину стилях, тот может судить о них по украшениям рукописей. В практическом отношении старинные заставки и заглавные буквы могут быть с пользою применены серебряных и золотых дел мастерами в рисунках рам на ризах, в украшениях не только церковной, но даже домашней утвари. Обыкновенно жалуются в этих издельях на бессмысленность стиля и на недостаток оригинальности и национального характера. Указываем на заставки и большие буквы как на один из самых верных источников для заимствования из них разных художественных подробностей.

154. Заставка из Евангелия 1409 г. (Моск. синод. библ., № 71)

Для этой цели было бы очень полезно составить руководство, собрав в него снимки из разных изданий и с рукописей, еще не изданных.

Заставки и узорчатые буквы тем отличаются от миниатюр в собственном смысле, что своим сюжетом не соответствуют содержанию рукописи. Потому в самом благочестивом, отвлеченном трактате о какой-нибудь богословской тонкости заглавные буквы могут изображать разных зверей, птиц, человеческие фигуры, без всякого отношения к смыслу самого текста. Точно то же надобно сказать и о заставках.

155. Заставка из Пролога 1400 г. (Моск. синод. библ., № 240)

Относительно исторического развития в заставках и узорчатых буквах русской письменности заметно отличаются три стиля: 1) древнейший, византийский, до XII в. включительно; 2) так называемый романский, или точнее варварский, собственно средневековой,