Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

— Я не расслабляюсь в присутствии мужчин, которые сжигают мои экзаменационные листы и называют меня «сексуальной», — отрезала я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Это как-то не располагает к доверию.

— Справедливо, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули. — Тогда начнём. Вопрос первый: кто объединил кланы после Великой Разрухи?

— Твоя мать? — предположила я. — Или отец. Кто-то из них.

— Мать, — он кивнул. — Моя мать, Эмма. Землянка, как ты. Она объединила кланы не силой, не магией, не золотом — а договорами. Никто до неё не верил, что это возможно. Дроу, Эдьфы и гномы враждовали веками. Дроу прятались под землёй, ненавидя всех.

— Как у неё получилось? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Она просто говорила с ними, — он пожал плечами. — Слушала их. Не перебивала. Не навязывала своё мнение. И не боялась, — он помолчал, глядя на огонь. — Никаких войн, угроз, нападений.

Я покраснела и уткнулась в книгу, которую взяла со столика, лишь бы не смотреть на него. Страницы были старыми, пахли пылью и древностью.

— Дальше. Вопрос второй: символ мудрости у гномов?

— Я написала «бородатый ёжик», — простонала я, закрывая лицо руками. — Это было ужасно. Я до сих пор не могу поверить, что это написала. Своей рукой. При всех судьях.

— Это не ёжик, — он усмехнулся, и я почувствовала, как его голос стал теплее. — Это каменный барсук, ты была близка. Маленькое существо, которое живёт в шахтах и помнит всё, что видит. Гномы верят, что если встретишь барсука — значит, скоро найдёшь сокровище. Или что удача повернётся к тебе лицом.

— Почему они не могут назвать его нормально? «Каменный барсук» звучит почти так же глупо, как «бородатый ёжик». Почему не «подземный хранитель» или «шахтный дух»?

— Потому что гномы не спрашивают твоего мнения, — парировал он. — И потому что они практичные люди. Барсук — это барсук. Каменный — потому что живёт в камнях. Без пафоса. Без лишних прикрас.

— Тоже мне, практичные, — проворчала я, но внутри уже стало легче.

Мы проговорили несколько часов. Он рассказывал, я запоминала, иногда переспрашивая по два-три раза. Иногда я злилась — когда он смеялся над моими глупыми вопросами и неудачными формулировками.

Иногда он смущал меня — когда смотрел слишком пристально, задерживая взгляд на моих губах, или случайно касался моей руки, протягивая книгу.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не слушаю — а просто смотрю на его профиль, освещённый огнём. Острые скулы, прямой нос, чуть прищуренные глаза. И эта родинка на шее, которую я раньше не замечала.

— Ты слушаешь? — спросил он, и я вздрогнула.

— Да. Про дроу.

— Я про драконов рассказывал.

— Ну, про драконов тоже.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Почему дроу ушли под землю? — спросил он, проверяя меня, когда мы дошли до середины ночи.

— Потому что светлые эльфы их обидели, — сказала я, стараясь вспомнить всё, что он рассказывал. — Отобрали леса, изгнали с поверхности. А потом пришёл Лори и всех помирил. Ну, или не помирил, но дал им дом.

— Почти правильно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Только Лори не мирил. Лори принял их, дал им кров, когда у них ничего не было. Поэтому дроу его и уважают до сих пор. Он не обещал им вернуть то, что потеряно. Он дал им новое. Он многого добился, — Клаус усмехнулся. — После его смерти пришел Борун. Первый гном, что правит дроу. И его дочь сейчас тут.

— Брунхильда, — выдохнула я, и у меня перехватило дыхание.

— Тс, — он приложил палец к губам, и я заметила, как его глаза стали серьёзными. — Никому ни слова. Я сделал вид, что не знаю. И ты должна.

Я кивнула. В голове путалось — столько тайн, столько чужих жизней, столько чужой боли, которую люди носят в себе.

— А кто такие судьбоносные пары? — спросила я, вспомнив свой позорный ответ, который, наверное, ещё долго будет сниться мне в кошмарах.

— Ши-сана, — сказал он, и в его голосе появилась странная, мягкая нотка, которой я раньше не слышала. — Истинная пара. Та, которая связана судьбой. Мои родители — такие. Они нашли друг друга случайно, через портал. Она — землянка, он — дракон. Никто не верил, что у них что-то получится. А они… получилось.

Мы помолчали. Камин потрескивал, огонь тихо шипел, где-то за окном ухнула сова. Время остановилось.

— Расскажи о них, — попросил он. — О твоих родителях.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Чтобы ты не была одна, — просто ответил он. — Чтобы они остались здесь. В этом мире. В моей памяти.

И я рассказала.

Об отце, который каждое утро делал мне бутерброды в форме сердечек — с колбасой, сыром и маслинами. О маме, которая пела, когда мыла посуду — у неё был ужасный голос, но она не стеснялась.

О том, как они смеялись — громко, заразительно, так, что у соседей стёкла дребезжали. О том, как их не стало — сухо, без подробностей.

О приюте. О том, как я прятала игрушки под подушкой, чтобы их не отобрали. О том, как я никому не рассказывала про родителей — ни воспитателям, ни другим детям. О том, что я даже Лиссе не говорила этих вещей. Никому. Никогда.

Клаус слушал молча. Не перебивал. Не утешал. Не говорил «всё будет хорошо». Просто слушал. И смотрел на меня. И я чувствовала, что он понимает.

— Теперь они смотрят на тебя, — сказал он, когда я закончила, и голос его был хриплым. — Где бы они ни были. Они видят тебя. И гордятся.

— Ты в это веришь? — спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне нравится так думать. Мне нравится думать, что мои предки где-то там, в небе, следят за мной. И иногда смеются над моими ошибками.

Я смотрела на него, на его профиль в свете огня, на тени, которые ложились на его лицо, и чувствовала, как внутри распускается что-то тёплое. Опасное.