Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

Валерия улыбнулась, гордо вскинув голову, и бросила на меня победный взгляд.

— Брунхильда — серебряный, — кристалл засветился холодным, металлическим блеском. — Миран — синий, глубокий, как ночное небо. Авианна — зелёный, как весенняя листва.

Потом он подошёл ко мне.

— Мила, — сказал он, и его голос дрогнул от того…

Кристалл вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурилась на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние.

— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. — Такая совместимость бывает только у…

В зале повисла тишина. Я слышала своё дыхание. И чужое — затаённое, испуганное.

— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь!

— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — голос Клауса был тихим, но от него стыла кровь. Он сказал это не громко — но каждое слово падало, как камень, как приговор. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.

— Невесту? — вздохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым. — Ты называешь её…

— Невесту, — повторил Клаус, и его голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все. Невесты, участвующие в отборе.

В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась.

А я стояла, чувствуя, как жар заливает щёки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё переворачивается от его слов.

«Моя невеста».

Глава 18 «Ты с ума сошел, Клаус»

Глава 18 «Ты с ума сошел, Клаус»

Клаус

Она заснула.

Я смотрел на Милу, которая сидела в кресле напротив, поджав ноги, с книгой на коленях. Её голова медленно склонилась набок, веки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.

Она даже не заметила, как провалилась в сон — слишком устала за эти дни, слишком много переживаний, слишком много всего. Тени от камина плясали на её лице, и в этом мягком, мерцающем свете она казалась мне самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Я замолчал на полуслове. Книга выпала из моих рук — я даже не заметил когда. Я просто смотрел на неё. Её лицо было беззащитным во сне — не колючим, не злым, не насмешливым, каким я привык его видеть днём.

Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат, словно ей снится что-то тревожное. Волосы рассыпались по плечам, падая на грудь, и при каждом её вздохе они чуть колыхались.

В камине тихо потрескивали дрова. Тени плясали по стенам, по потолку, по её лицу. За окном выла ночная птица, где-то далеко, в другой части замка, стихали шаги слуг.

Я не мог отвести взгляд. Она была красивой. Той, которую не замечаешь сразу, но потом уже не видишь никого другого. Той, которая проступает сквозь усталость, сквозь злость, сквозь нелепые платья. Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт.

«Что со мной происходит?» — подумал я. — «Я — Клаус, владыка этого королевства. Я видел сотни красивых женщин. Я переспал с десятками. И ни одна из них не заставляла меня сидеть и смотреть на неё, как последний идиот, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить».

Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Половицы, конечно, заскрипели — как назло, именно под моей ногой. Но она даже не пошевелилась. Спит как убитая.

Я подошёл к ней. Наклонился. Коснулся щеки — кончиками пальцев, едва-едва, боясь, что она проснётся и закричит. Кожа была тёплой, мягкой, как шёлк. На щеке — едва заметная родинка, которую я раньше не замечал. Рядом с уголком губ — ещё одна, совсем маленькая.

Она чуть улыбнулась во сне и повернулась на мою руку, как кошка на ласковое прикосновение. Губы её шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Сердце пропустило удар.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Были женщины — да, были. Красивые, опытные, желанные. Я знал их вкус, их стоны, их прикосновения. Но ни одна из них не заставляла меня бояться разбудить её своим прикосновением.

Я подхватил её на руки — легко, почти невесомо. Она была удивительно лёгкой. Голова упала мне на грудь, и она прижалась лицом к рубашке. Всхлипнула во сне — жалобно, по-детски. И пробормотала что-то неразборчивое. Про бутерброды с маслом.

Я улыбнулся. Бутерброды. О чём ещё может мечтать эта девушка?

Я перенес её на кровать — осторожно, словно она была из хрусталя. Шёлковые простыни холодными волнами приняли её тело. Она заворочалась, хмурясь во сне, недовольная тем, что её потревожили. Я поправил подушку, подсунул ей под голову.

— Всё хорошо, — шепнул я, хотя она не могла меня слышать.

Я хотел отойти, лечь в кресло — так будет правильно. Так подобает. Она не просила меня оставаться. Не давала разрешения. Я не имел права просто так лечь рядом с ней, даже если она спит.

«Ты — владыка, — напомнил я себе. — Ты не должен пользоваться её беспомощностью. Ты не должен…» Но ноги не слушались. Я сел на край кровати, глядя на неё.

Она вдруг приподнялась, не открывая глаз, и начала стягивать платье.

— Что ты… — я опешил. Мой голос прозвучал хрипло, испуганно — как у мальчишки, который впервые увидел девушку без одежды.

Она стащила платье через голову — нелепо, неуклюже, запутавшись в рукавах, — бросила на пол и снова упала на подушку, оставшись в тонкой нижней рубашке из почти прозрачного льна. Ткань была такой тонкой… Или я просто сходил с ума от желания?

— Жарко, — пробормотала она сонно, отворачиваясь на бок. — Не мешай. Я сама решаю, когда мне жарко.

Я замер, глядя на неё. Ткань облегала каждый изгиб: плечи, грудь, талию, бёдра. Она ворочалась, и рубашка задралась выше. Я отвел взгляд, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное, горячее, нестерпимое.

Нельзя. Не сейчас. Не так.

«Она спит, — сказал я себе. — Она не понимает, что делает. Если ты хоть что-то сделаешь, ты будешь не лучше тех, кого презираешь. Ты будешь не лучше её страхов.