Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

ума от него. Оказалось, что накануне смерти юноши по округе бродили цыгане. Маркиза была еще жива и потребовала, чтобы цыган поймали и допросили. Но маркиз не послушал жену и увез ее в Мадрид.

После рассказа о смерти юноши Леонора надолго замолчала. Она вообще неохотно выдавала чужие тайны. Но когда у меня родилась Бланш, она рассказала мне о дочери Кристины де Медина-Торрес, которая, как и ее брат, умерла в возрасте шестнадцати лет, а когда появилась Хоакина, она призналась, что у Кристины было две дочери. Вторую постигла та же участь, что и первую. И вновь подозрение пало на цыган железного кольца.

В те годы Богатый Человек был в зените своего могущества. Он считался любимцем короля и водил дружбу с премьер-министром. Почему же он не стал преследовать этих хищных волков?

И только много лет спустя, на следующий день после того, как Бог разом отнял у меня сына и дочь, Жанну де Шабанель и моего любимого Анхеля, уже умирая от старости, Леонора, как смогла, поделилась со мной последним откровением.

Я говорю, как смогла, потому что я не все поняла из ее несвязных признаний, и к тому же дослушать их до конца помешала ее смерть. Оказалось, что королева цыган железного кольца родила сына, чьим отцом был маркиз Блас де Кабаниль. Вот почему я знаю, что моя Бланш умерла. Вот почему меня охватывает страх, когда я не вижу рядом с собой Хоакину.

Донья Менсиа умолкла и уронила голову на подушку. Наступила тишина. Лилиа подняла голову и стала прислушиваться к смутным звукам, доносившимся с юго-востока.

– О чем ты думаешь, дитя мое? – спросила маркиза.

– Я думаю, – ответила Лилиа, – что в слабости и несчастье человек бывает лучше защищен. Вы совершенно беззащитны, сударыня, и, если бы цыгане захотели похитить вашу последнюю дочь…

– Ты права! – перебила ее донья Менсиа. – Как ты права! Ты высказала именно то, о чем я сама постоянно думаю. На Хоакине закончилась месть. Если бы это было не так, то я давно бы оплакивала свою последнюю дочь, ведь ничто не может защитить нас от врагов… Я говорила тебе, что сын цыганки стал английским офицером?.. Леонора видела его среди офицеров, служивших в Гибралтаре… Что я еще хотела сказать, дитя мое? Сегодня утром ударили в набат. Где мог случиться пожар?.. Вспомнила! Я хотела сказать, что участь Анхеля и Бланш решилась в тот момент, когда мы были на пике могущества. Несчастью пришлось постараться, чтобы добраться до нас… И вот я спрашиваю: кто именно защищает мою Хоакину?

Она говорила все с большим трудом и все более бессвязно. Лилиа не стала отвечать, потому что веки маркизы уже сомкнулись. Силы оставили ее.

Через несколько минут Лилиа взяла портрет и отнесла в молельню, но не сразу повесила на место, а долго смотрела на него, и в ее влажных глазах читалась зависть.

– Все так ее любили! – прошептала она.

Перед тем, как повесить портрет, она его поцеловала.

Затем голова ее склонилась на грудь, и она задумалась. Солнечный луч, пробившийся сквозь темные витражи, упал на портрет, затем на Лилию, и тут же вспыхнуло темное золото ее прекрасных волос. Казалось, что портрет улыбается при виде такой красоты.

В замке пробило девять. Лилиа тряхнула головой и подошла к месту, где спал старый Андрес. Долетавший с юго-востока звук стал громче. Казалось, что вдали громко кричит толпа.

– Она спросила, где пожар? – пробормотала девушка. – Пожар уже близко, а Хоакина запаздывает. Защитникам семьи Кабаниль пора быть на месте.

XVIII

Дочь Кабаниля

Всю ночь Хоакина не сомкнула глаз. На рассвете она выглядела задумчивой и пыталась справиться с беспокойством, которое часто охватывает сильные натуры в моменты крайней нерешительности. В столь ранний час душа и тело ощущают упадок сил, который тем сильнее, чем меньше времени удается выкроить на здоровый сон. Такое состояние может наступить у каждого человека, будь он сильным, как дочь Кабаниля, или слабым и немощным. В этот час человека охватывает дрожь, холодеет сердце, а будущее, которое еще недавно казалось блестящим, внезапно окрашивается в мрачные цвета.

Хоакина встала и направилась в альков. Она склонилась над беспокойно спавшей матерью и вдруг застыла, словно ее сломили печальные предчувствия. Она прикоснулась губами ко лбу доньи Менсии, и та слегка пошевелилась. Когда Хоакина выпрямилась, по ее щеке катилась слеза.

– Она улыбается, значит ей снится Бланш, – прошептала девушка.

Однако сильная натура Хоакины постепенно брала свое, не позволяя слишком долго предаваться унынию и тягостным размышлениям. Она взглянула на окно, выходившее на восток, и ее огромные черные глаза сверкнули, словно бросая вызов всем угрозам и напастям.

В алькове стоял туалетный столик с флорентийским зеркалом в ажурной оправе. Хоакина села перед зеркалом и улыбнулась своему отражению, с гордостью отметив, сколь честно зеркало передает ее яркую красоту. Она распустила волосы, и они шелковым каскадом заструились по ее плечам.

Быстро расчесав их, она с трудом уместила в двух руках свою пышную шевелюру, после чего скрутила ее и уложила короной, оставив на лбу и висках лишь несколько небольших прядей. Немало нашлось бы на свете королев, которые с радостью отдали бы свои короны за черные волосы дочери Кабаниля.

Хоакина порылась в большом сундуке, который в спешке наполняли перед бегством из замка Гвадалупе, и выбрала костюм испанской амазонки, простой и одновременно кокетливый, состоявший из бархатного жакета с множеством гагатовых пуговиц, длинной баскской юбки, отделанной черным кружевом, и шапочки с маленьким плюмажем.

В мгновенье ока был затянут корсет, подчеркнувший все великолепие ее девичьих форм, а в подкладку рукава был помещен специальный кинжал с золотой рукояткой, сделанный специально, чтобы носить его там.

Хоакина еще раз взглянула на себя в флорентийское зеркало и увидела в нем улыбающуюся фею, похожую на сон в летнюю ночь, истинную андалузскую Венеру и одновременно гордый цветок, готовый распуститься под лучами испанского солнца.