Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

головой у него нимб, каким украшали головы святых на средневековых полотнах. Надеюсь, что Испания, привыкшая к суровым образам своих художественных творений, простит меня за то, что я вывел этот жалкий образ во всем его величии.

Для лучшего понимания образа нежного и благостного Андреса с его карманами, полными пахучих соусов, сравним его с легендарным Санчо Панса, которого автор с непревзойденным сарказмом изобразил как величайшего чревоугодника. Так вот, в отличие от Санчо Панса, наш Андрес если и ел, то только для блага своих сеньор.

Закончив есть, Андрес какое-то время дрожал, а затем ложился на боковую. Как тут не вспомнить поговорку «Кто спит, тот обедает». Если понимать ее буквально, то можно сказать, что Андрес только и делал, что обедал. Остается лишь сказать: «Вот что голод делает с людьми!» А засим вернемся к нашей драме.

Донья Менсиа де Кабаниль по-прежнему лежала на кровати в спальне-алькове, а у ее изголовья стояла на коленях юная девушка. В спальне они были одни. Андрес расположился на подстилке у входа в комнату и тихо спал, шевеля во сне челюстями.

Маркиза лежала с закрытыми глазами, но не спала, а девушка согревала в своих руках ее бледные холодные руки.

Восьмиугольная комната была освещена яркими солнечными лучами. Их блики играли на позолоте пыльных фолиантов и мраморе столешницы, на которую был небрежно брошен лист пергамента с изображением плана подземелья.

В альков свет проникал смягченным, уже утратившим свою яркость. В таком тусклом освещении донья Менсиа выглядела сильно ослабленной и нездоровой. Казалось, что ее былая красота и молодость подернулись мертвенно-бледной вуалью. Дышала она с большим трудом. Время от времени она размыкала веки и бросала на коленопреклоненную девушку нежный меланхоличный взгляд.

– Хуанита, дитя мое, – наконец спросила она, – давно ли отсюда вышла Хоакина?

Лилиа, а это была она, ответила:

– Она вышла, как только я вернулась, сударыня. Было это полчаса тому назад.

Маркиза закрыла глаза. Она с трудом переносила даже слабый свет.

– Округа наводнена нашими врагами, – прошептала она. – Я не имею в виду бедных крестьян, для которых мы всегда делали все, что могли. Я говорю об англичанах, этих жестоких непреклонных преследователях. Что вы будете делать, когда останетесь одни?

– Донья Хоакина поддерживает связь с Талаверой, где томится в тюрьме ее отец, – ответила Лилиа. – Полагаю также, что она ищет способы покинуть эти враждебные нам места.

– Ты думаешь, дитя, что крестьяне предали нас так же, как и слуги? – резко спросила маркиза. – А ведь говорят, что у свободных людей сердца добрее, чем у лакеев.

– Сударыня, – сказала Лилиа, – вы были для них милостивым провидением… Но Испания в агонии, а в этом состоянии народ, как и любой человек, подвержен бреду и конвульсиям.

Донья Менсиа задумчиво повторила:

– Испания в агонии…

Но эта тема не могла долго волновать эгоистически настроенную больную женщину, и она довольно быстро сменила ее на другую.

– Знаешь, Хуанита, – сказала она доверительным тоном, – Хоакина и Бланш не похожи друг на друга, как день и ночь. Никогда не было такого, чтобы у двух сестер были такие разные натуры. Бог свидетель, я ни в чем не обвиняю Хоакину! Обе они добры и очаровательны. Но странности Хоакины пугали нас с самого ее детства. При этом у нее золотое сердце… Однако бедная Бланш никогда ничего не скрывала от меня, я всегда была в курсе ее самых тайных мыслей. Ее душа была открыта для меня. Она всегда рассказывала мне о своих чувствах к этому гордому благородному солдату, сыну моей лучшей подруги.

– Сезар де Шабанель… – побледнев, прошептала Лилиа.

– Сезар де Шабанель умер, как и она, как мой сын, как Жанна, как все, кого мы любили!

Черты лица доньи Менсии исказились, словно она собиралась заплакать, но ее глаза оставались сухими. Она уже выплакала все слезы.

– У вас осталась дочь, сударыня… – начала было Лилиа.

– О, дитя, – я вовсе не ставлю под сомнение милость Господа! – с болезненной улыбкой перебила ее маркиза. – Ты права, у меня осталась дочь. Частица моего сердца еще жива. И ты остаешься у меня, любимая Хуанита, ты, дающая утешение матери, ищущей свое дитя на небесах.

Лилиа поцеловала ее руку. Донья Менсиа сказала:

– Хуанита, принеси мне портрет Бланш.

Девушка тут же встала и покорно отправилась в молельню. Увидев ее в тот момент, вы бы удивились странному выражению ее лица. Она была бледна, но ее прекрасные глаза ярко сверкали. Во взгляде девушки читались страсть, желание, даже испуг и одновременно покорность судьбе.

Она сняла со стены портрет старшей дочери Кабаниля и принесла его в альков. Маркиза долго с нежностью смотрела на него, но затем отвела взгляд от полотна и перевела его на стоявшую рядом Лилию. Девушка улыбнулась, возможно, чтобы скрыть свое смущение.

– Она тоже улыбалась в тот день, когда сказала мне: «Я люблю его», – прошептала донья Менсиа.

Лицо Лилии залилось краской.

– Она тоже покраснела, признавшись мне, – произнесла маркиза. – А ты влюблена, Хуанита?

– Нет, сударыня, – ответила девушка и прикрыла веки.

– Только она раскрывала мне свое маленькое сердечко… У тебя такие же, как у нее, глаза. Хуанита. У тебя такие же волосы, это волосы Кабанилей. Они ласкали мне губы, когда она была совсем маленькой. Хоакина никогда не была похожа на нее. Она красива по-своему… Ну а ты ее живой портрет. Наверное, поэтому я так тебя люблю.

Она притянула к себе Лилию и жарко ее поцеловала.

Донья Менсиа бросила последний взгляд на портрет и сказала:

– Я давно не могу плакать. Нет, Хуанита, дело не в этом. Какое значение может иметь лицо? У тебя такое же сердце, как у нее. Оно более смелое, но такое же нежное, доброе и благородное. Послушай, я любила ее больше Хоакины, и именно поэтому Хоакине больше доставалось моих ласк, в чем я себя упрекаю. Я баловала