Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

Несколько дней тому назад в летнем доме поселился сеньор Самуэль да Кошта, ставший хозяином замка в результате распродажи, организованной властями Севильи. Свою свиту да Кошта разместил в старом замке. За тот короткий промежуток времени, который сеньор Самуэль прожил в летнем доме, все оставшиеся в округе коренные испанцы прониклись к нему непреодолимым отвращением. Внешний вид сеньора Самуэля с такой же силой отталкивал от себя любого человека, с какой притягивают к себе красота или магнит.

В Европе, где высоко ценится физическая красота, португальская порода снискала скверную репутацию. Воспевая красоту англичан, французов, испанцев и в особенности итальянцев, поэты давно исчерпали весь запас метафор, выражающих восхищение. Что же касается низкорослых, коренастых, чернявых, как кроты, португальцев, чей язык, как и у северных народов, переполнен зияниями[10], то в Европе к ним относятся равнодушно, не испытывая ни восторга, ни ненависти. Но в Испании все обстоит совсем иначе. Здесь слово португалец является бранным, а к представителю этой нации относятся, как к отвратительному низшему существу.

На сеньора Самуэля не могла не распространиться обычная национальная неприязнь, существующая между любыми соседними народами, которая, как правило, отягощена воспоминаниями о конфликтах, имевших место в прошлом. Но этим дело не ограничивалось. Ему, разумеется, поставили в вину и множество иных прегрешений. В частности, он, будучи иностранцем, имел наглость приобрести испанскую собственность, и, кроме того, весь его вид прямо указывал на то, что этот господин был жадным, мерзким, жестоким негодяем, с каким не приходилось сталкиваться даже испанской полиции. Богатый, наглый и невероятно сильный сеньор Самуэль внушал к себе не только отвращение, но и безотчетный страх.

И тут нельзя пройти мимо весьма примечательного факта: испанцы склонны не только угождать тем, кто внушает им страх и отвращение, но и заискивать перед ними. Из этого следует, что сеньор Самуэль да Кошта обладал всеми необходимыми качествами, чтобы деспотически править в этой местности. Спрашивается, чего же еще было желать этому господину? Но в действительности цель покупки португальцем замка Кабаниль заключалась совсем в другом.

Здесь уместно вспомнить об упомянутом в предыдущих главах набате, в который ударили на колокольне Сен-Жак и который услышали во всей округе в радиусе четырех лье. Дело в том, что в приходе давно уже не было священника, потому что представители всех общественных классов включились в борьбу за освобождение, и многие представители духовенства, воспользовавшись повсеместно царившей анархией, отказались от принесенных обетов и духовного сана.

Одному Богу известно, где находились духовные лица прихода Сен-Жак. Их можно было обнаружить в бандах известных разбойников, но многие вступили в брак и зажили семейной жизнью. Таких незаконных браков за два года герильи было заключено видимо-невидимо.

В отсутствие духовных лиц ни о каком религиозном рвении паствы не могло быть и речи, из чего следует, что причиной удара в набат вряд ли мог послужить призыв к молитве. В те времена колокольный звон призывал не столько к мессе, сколько к кровавым выступлениям против сторонников короля Жозефа, как истинных, так и вымышленных.

Какими бы ни были призывы к народным волнениям, везде и всюду они заканчиваются совершенно одинаково. На знамени народного выступления может быть начертан самый благородный девиз, но в итоге все сводится к личной мести и кровавым оргиям.

Что касается упомянутого удара в набат, то за ним последовали следующие события. В то утро из замка явились два человека, которых называли морячками, потому что они носили матросские костюмы, и потребовали у приходского старосты Гарсиа ключи от колокольни. К тому времени в округе кое-что уже знали о проделках Самуэля да Кошта. Ходили слухи, что морячки плавали с ним на фелуке в те времена, когда он занимался контрабандой в Гибралтаре и помогал французам вблизи Балеарских островов. Оба эти человека были португальцами, как и их хозяин.

Самуэль да Кошта обладал всеми необходимыми качествами, чтобы править в этой местности

Одного из них звали Марим, и он был ближайшим помощником Самуэля. Этот горец из Алгарве отличался смелостью, наглостью, решительностью и не боялся ни бога, ни черта. Второго звали Кабрал. Когда-то он был грузчиком в Лиссабоне, а на фелуке занимался приемкой и передачей грузов.

В то утро они, как заправские звонари, сами прозвонили в колокол. Едва солнце взошло над массивными стенами замка Кабаниль, на главную площадь деревушки, где трава росла охотнее, чем в окрестных полях, вдруг устремилось столько пыльных гетр и рваных эспадрилий, сколько не видывали здесь и в лучшие ярмарочные дни.

Когда в замке пробило восемь, здесь уже бурлила толпа; каждый, по кастильскому обычаю, спорил в голос, а угрожающие жесты выдавали растущее возбуждение. Нелегко описать привычный облик испанской толпы, который мы охарактеризовали бы как «хладнокровный», будь то рассказ о собрании французов, англичан или немцев.

Разумеется, эти три народа ничуть не похожи друг на друга, но есть у них, слава богу, и кое‐что общее: они, по крайней мере, не эпилептики по натуре. Немцу нужна волна мистицизма, чтобы дойти до нервического припадка, а щекастые сыны саксонской расы являют пену у рта только на своих митингах за мир или у трибун, когда кандидаты в депутаты расквашивают носы друг другу.

В Испании же, в жилах, глубоко сокрытых под дубленой кожей, течет чистый купорос. Речь здесь рокочет глухо, взгляд так и рвется из глаз, словно кинжал из ножен, а жест убивает. Здесь впадают в ярость, едва заговорив о дожде или ясной погоде.

Но это не итальянская furia[11], приветствующая мир с исступлением, в котором сквозит и веселье, – нет; это темная лихорадка, холодный огонь, не остывающий, как каштаны в салфетке, под черным испанским плащом, столь любимым авторами мелодрам. Он жжет и тлеет внутри без языка пламени. Это ночь с полотна Веласкеса, где скорбные фигуры то там, то здесь проступают сквозь густые мазки траурной палитры.

Ни лазурное небо, ни чистое солнце со своими щедрыми лучами ничего не могут с этим поделать. Испанская толпа – словно губка, впитывающая и поглощающая свет.

Здесь были старики с худыми шеями, чьи