Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

– Наши… Разведка… Поехали в Волково… Надо заготовить во Всеволодкино десять подвод для вывоза раненых.

Мы быстро пошли. С подвод то и дело оглядывались в нашу сторону.

Во Всеволодкино я разыскал старосту, в общем, довольно порядочного человека, по тяжким обстоятельствам принявшим на себя позорные обязанности. Он исполнял их всегда возможно больше в пользу населения.

Пока готовили подводы, я пошел к своим друзьям.

Вся большая семья Петровых остро переживала происходящее. Ясно было, что после трех с лишним месяцев в Вяземский район придет Красная Армия, что назревают решающие события. Быть может, исходя из таких соображений, дедушка Павел[62] полез в подполье. Долго копался там и, наконец, вылез с лакомым кусочком мяса в руках.

– Ешь, милый, – сказал дедушка, подавая мне кусок мяса. – Ешь на доброе здоровье. У нас про запас спрятан кусочек.

Я ел мясо с волчьим аппетитом, как лакомство. К тому же, мне дали еще кружку холодного молока.

У Петровых в комнате было много растений, прекрасно развившихся вследствие хорошего ухода. Одни были в цвету. Другие радовали глаз красотой и формой листьев. Третьи выбрасывали побеги свежей молодой яркой зелени. И эти цветы, и эта закуска, в наших условиях казавшаяся роскошной, все располагало к мирному отдыху. Но не прошло и полчаса, как в деревушку влетела на скаку одна подвода, другая, третья, а потом еще и еще. Первая подвода резко остановилась около дома Петровых. В комнату стремительно вошел уже знакомый мне командир и кинул мне:

– Медицина, был бой… Один наш убит… Двое легко ранены. В санях – тяжело раненный командир… Перевяжи его и сопровождай до прибытия на место…

– Есть, товарищ командир, перевязать и сопровождать, – ответил я и тут же вышел к раненому, а за мной почти вся семья Петровых.

Раненый был высокого роста, хорошего телосложения. Старший сержант, Плотников Василий Васильевич[63]. Мы сняли его с саней и под руки втащили в хату. У Плотникова оказалась сквозное пулевое ранение в правую часть груди. Быстро приготовили большую перевязку. Промыл рану. Присыпал белым стрептоцидом.

У бывшего вместе с Плотниковым политработника Сонкина (Соскина)[64] – 7–8 кровоточащих ран на теле.

Когда перевязка была окончена, настала минута тяжелого прощания с друзьями, быть может, навсегда.

Быстро оделся. Вышел на улицу, запруженную любопытными. Сел в сани с раненым. Еще раз махнул рукой друзьям, и мы помчались куда-то вперед.

Однако наше быстрое движение задерживалось тем, что в том же направлении шло много раненых из Волковского лазарета и среди них были такие, которые шли на костылях. Но все шли радостные, возбужденные, мобилизуя все свои последние остатки сил. Длинной разорванной цепочкой тянулись раненые.

…Вечерело. Солнышко скрылось за горизонтом. Тихо кругом. С проселочной дороги свернули на торную, накатанную. Сани легко и плавно скользили по ней. Плотников, болезненно переживавший толчки на проселке, теперь успокоился. Открыл глаза. Поблагодарил меня сначала взглядом, а потом и на словах:

– Спасибо, товарищ, спасибо. Как думаешь, выживу? Опасное ранение?

– Ничего, такие ранения, как правило, кончаются полным выздоровлением. Лишь бы не было заражения. С месяц полежите в госпитале…

– Спасибо, друг. Видишь, как вышло. Только мы доехали до половины деревни, фашисты из крайней избы, как ты говорил, открыли огонь. Мы спешились. Рассредоточились. Из-за изб повели наступление на фашистов. Они сами себя обрекли тем, что остались в избе. Из окон хаты им не очень ловко было стрелять по сторонам, разве только напрямик. Нам удалось окружить хату. Огнем убили двух фашистов. Третий выбежал уже раненый и, продолжая вести огонь, сумел скрыться между избами. Четвертый, тоже выскочивший из избы, пытался скрыться, но был убит на месте.

По словам Плотникова, тот молодой высокий симпатичный парень и теперь мой знакомый легко ранен в ладонь.

Трудно сказать, сколько времени ушло на то, чтобы наложить раненому перевязки. Рана оказалась сквозной. Пуля прошла навылет. Понадобилось два пакета «большой перевязки», смоченной раствором риваноля, чтобы закрыть входное отверстие в правой части груди и выходное – со спины. Раны кровоточили. Я присыпал их белым стрептоцидом. Все наше внимание поглощалось тем, чтобы перевязка легла как можно лучше, чтобы раненому не причинять напрасной боли. Нас радовала каждая хорошо пришедшаяся полоска бинта. За работой забылись. Забыли всё окружающее. Но едва кончилась перевязка, раненый, уже одетый в полушубок, высказал нам благодарность:

– Товарищ врач! Большое красноармейское спасибо! Мне легче. Можно ехать. Надо догонять командира…

Тут вернулось мучительное сознание того, что мне приказали сопровождать раненого, что мой партийный билет остается в Волково. Обидно. Я больше трех месяцев хранил его, как святыню. Не порвал. Не сжёг. А теперь уезжаю, когда до Волково езды полчаса. И тут же закралась соблазнительная мысль: отправить раненого одного, а самому «сбегать» в Волково, чтобы потом нагнать подводу. Мой план захватить свой партийный билет казался мне простым, морально оправданным, и я утвердился в своем намерении «сбегать» в Волково. Однако моральные устои мои рушились с легкостью карточного домика, как только мы вывели раненого на улицу.

Мимо нас тянулась разорванными звеньями трогательная процессия страдальцев раненых. На ноги поднял раненых смертельный страх перед неминуемым налетом на Волково зверской карательной экспедиции эсэсовцев «Мертвая голова» и одновременно обнадеживающая перспектива выйти с партизанской разведкой из окружения и попасть в военный госпиталь.

Мобилизуя свои последние силы, раненые медленно продвигались вперед. Большинство из них так или иначе покалечены. С перебитыми ногами или руками, с тяжелыми ранениями, с кровоточащими ранами.

Плелись, с трудом передвигая ноги одиночки. Шли парами однополчане-дружки, поддерживая друг дружку. Шли по трое: двое, более крепких, ведут товарища под руки, вернее – несут. Идут на костылях. Ползут, волоча за собой раненую, еще не ампутированную ногу. До слёз трогает товарищеская сердечность, когда один ходячий раненый с трудом тянет на салазках лежачего друга. И каким-то резким диссонансом среди этой, по-своему торжественной процессии выхода к своим, выделяется тёмным пятном один, который, напрягаясь, тянет на салазках увязанное в узел какое-то барахлишко… Я узнал в нём примака одной многодетной горе-вдовушки. Проклятье ему!

Одеты раненые кто как, кто во что. У кого на голове пилотка, подвязанная платком – женская шаль. А у третьего – даже трудно понять, из каких тряпок создан его головной убор, – тюрбан. На ногах у большинства солдатские ботинки с обмотками. Но есть такие, у которых ноги обмотаны в тряпки.

Редко кто в шинели. Нам еще не было выдано красноармейское обмундирование. На некоторых раненых женские кофты, довершавшие картину крестного пути раненых, этого великого исхода, трагические черты которого