Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Местами снег улицы окрашен алой, особенно яркой на снегу кровью. Местами валяются брошенные насыщенные кровью бинты.

…И исстрадавшиеся от тоски и серые от жизни впроголодь лица с проблесками надежды и радости в глазах…

Эта душу потрясающая картина человеческого горя отрезвила меня. Я один был и относительно здоров и, что очень важно, обладал кое-какими медицинскими познаниями, да к тому же медикаментами и перевязкой. Я был единственным, кто мог оказать первую помощь раненому.

У меня мгновенно созрел новый план, который как проблеск оставлял надежду на получение партийного билета. Подозвал к себе Лиду. Рассказал ей, как найти билет, а она обещала мне немедленно идти в Волково, добыть билет и хранить его до нашей встречи.

Забегая несколько вперед, должен сказать, что Лиду я больше не видел и более чем через год, после освобождения Вязьмы советскими войсками, получил от Лиды письмо. Того партийного билета мне не видать. Оля, которая знала, где хранится мой партийный билет, рассказала Лиде, что мои ботинки она отдала одному раненому, бежавшему из Волково, не имевшему обуви. О моём партийном билете в страшной суматохе Оля не вспомнила…

Ботинки у меня были особенные, американские, выворотные, коричневые, № 46. Знай я тогда о факте отдачи моих ботинок раненому, который наверное шел в этой процессии, мне достаточно было осмотреть обувь раненых. Но ведь я этого не знал и, конечно, меньше всего смотрел на ноги раненых, поглощенный их муками. Но ведь могло случиться и так, что в Иванниково, куда мы, видимо, направляемся, я мог случайно встретить раненого, обутого в мои ботинки. Партийный билет был бы со мной. Ах, если бы эта счастливая случайность!..

…Застрявшая на морозе лошадь неожиданно дернула сани. Сержант издал громкий болезненный стон. Надо было кончать с моими мучительными колебаниями, и я решил.

Расцеловался с друзьями. Всплакнули. Бросился в кошёвку, и мы поехали в неизвестном направлении, к неизвестному, но манящему нас надеждами будущему.

Прозябшая лошадка бежала бодро. Мелькали фигуры раненых. Мы подсадили двух волочивших ноги, передвигавшихся руками. Один из них был политрук товарищ Соскин (Сонкин) с семью-восемью кровоточащими ранами. Однако мучительные мысли об оставленном партийном билете не оставляли меня. Как я смогу доказать, что мой партийный билет не достался фашистам?!

…Раскаты, толчки ухабов, стоны раненых, и я с облегчённым сердцем, отлетевшими думами о партбилете, несу свои обязанности «единственной медицины». О, как же физически тяжело, трудно, даже мучительно, когда нет нужных в данную минуту знаний, нет медикаментов, нет обстановки. И одновременно как же поднимает душу, радует, как восторженно принимаешь порой едва слышимое:

– Спасибо, товарищ военврач, теперь легче, хорошо…

Легче?! А у меня номенклатура всей наличной медикаментозы боевого обеспечения исчисляется 9-ю названиями. Правда, у меня было десятка два ампул с понтапоном, заменителем морфия. Но разве я мог решиться сделать подкожное впрыскивание, чтобы утолить страдания раненого, в такой обстановке?! Как хорошо, что чудесная Евдокия Павловна дала нам в дорогу полную наволочку перевязочного материала с марлей, бинтами, собранными ею на поле боя «на всякий случай».

Едем. Дорога стала спускаться вниз. Стемнело настолько, что окружающее плохо было видно. Деревенька, куда мы приехали для роздыха, очень небольшая. Но зато какими же приветливыми, уютными показались нам огоньки, мерцавшие в окнах изб! Уютом веяло от заснеженных до стрех бураном хат.

Здесь я сделал Плотникову новую перевязку. Меня позвали к тяжелораненому политруку, товарищу Оськину[65]. У него было восемь ранений. Когда я заканчивал перевязку товарища Оськина, меня срочно вызвал командир разведки, тот самый, с которым была встреча, и отдал приказание сейчас же двигаться с обозом раненых, которых здесь скопилось человек сорок, дальше, до Нового Села.

– Товарищ командир, – взмолился я, – я не могу без партийного билета…

– Я приказываю тебе в интересах спасения жизни раненых, среди которых есть и офицеры, и политработники. Ты у нас единственная медицина.

Я онемел. Это был глубоко драматический момент в моей жизни. Но выбора не было. Я обязан выполнить приказание командира.

В глухую морозную полночь наш обоз из 2–3 десятков подвод с ранеными двинулся дальше.

Наше движение было очень беспокойным. Не раз случалось, что от нестерпимой боли раненый кричал. Тогда подвода останавливалась в сторонке и я, как единственный медицинский работник, должен был в пути оказывать посильную медицинскую помощь. А когда останавливались в населенном пункте, делал обход всех раненых. К счастью, большинство раненых крепилось, радуясь тому, что Волково позади.

Так добрались мы до Нового Села. Но едва успели расположиться здесь, как орудийные залпы возвестили о том, что немецкие захватчики предприняли серьёзное наступление на Новое Село со стороны Холма-Жирковского. Залпы всё ближе, всё слышнее…

Опять спешная мобилизация транспорта, погрузка раненых, и мы снова в движении, в направлении на Мольню – Нелидово. Ехали мы только ночью, около трех суток.

В Мольне встретились с врачами, ожидавшими, когда откроется путь на Нелидово. Я оставил раненых на их попечение, а сам отправился с начальником партизанского госпиталя в деревне Хвощеватка, военным врачом 2-го ранга Вольфом Моисеевичем Вейцем.[66] Здесь я вступил в партизанский отряд «Лисица» и работал начальником аптеки госпиталя.

В Хвощеватке кое-что удалось узнать о дальнейшей судьбе оставшихся в Волково раненых. Фашисты, узнав о гибели своих трех солдат в Волково, направили в деревню карательный отряд свирепых эсэсовцев. Эти звери оповестили население деревни, что вся деревня будет сожжена за то, что помогала партизанам, и что жителям даётся лишь девять минут, в виде особой милости, на то, чтобы люди могли вынести из изб самое необходимое. Ни плач, ни слёзы, ни мольбы не помогли.

Расставленные у хат эсэсовцы по команде, через 10 минут, обливали дом горючим, поджигали, и скоро вся деревня была огромным огненным костром.

Безграничен был ужас нетранспортабельных раненых. Фашисты прикончили их при свете зарева пожарища. Мой партийный билет, вероятно, сгорел вместе с домом хорошего человека Андриянова[67].

Последствия утраты партийного билета для меня были очень тяжелыми. Прежде всего, я страдал морально. Иногда я начинал ругать себя за то, что не отстал от разведки. Ведь мог же я не ехать из Всеволодкина, а возвратиться в Волково, взять билет и присоединиться к эвакуируемым. Но тогда я нарушил бы приказ командира и оставил раненых без помощи. Хорошо ли я поступил?

Одно из двух: или я заслуживаю порицания, или, наоборот, большого признания? На время мне пришлось затаить в себе свою драму. Окружающие меня целиком поглощены развертывающими решающими событиями. Вопрос шёл о жизни