Хромой Герцог, или Невеста поневоле - Наталья Кошка

* * *

В особняке Нотингейлов было тихо и пусто. Немногочисленные слуги разбрелись по своим делам, и я бродила по коридорам, пытаясь унять нервы, но получалось откровенно плохо.

Мира таскалась за мной по пятам с самого приезда. Подавала чай, интересовалась самочувствием, предлагала помочь с платьем. Но что-то в ее поведении неуловимо изменилось. Она стала слишком услужливой и в тоже время — тихой. Больше не смеялась, не пыталась выведать о моих отношениях с мужем. Словно знала, что я уже в курсе ее причастности ко всем моим несчастьям. Между нами повис холод, и он становился все ощутимее с каждым часом.

Вечером, когда Даррен заперся в кабинете с документами, я спустилась в столовую. Просто чтобы побыть одной и дать эмоциям устаканиться.

Я видела эту комнату уже несколько раз, но сейчас, оставшись здесь без спешки, впервые позволила себе по-настоящему оглядеться. Высокие потолки, полинявшие шторы. Старый буфет с трещиной на дверце. Все требовало хозяйского внимания и немалых вложений. Пожалуй, такое наследство в большей степени бремя, чем удовольствие.

Единственным украшением этой комнаты служил семейный портрет. Он висел в самом центре, на видном месте, но я всегда проходила мимо, не задерживаясь. А тут — остановилась прямо напротив, рассматривая полотно подробнее.

На картине была изображена пожилая леди с благородными чертами лица — бабушка Элианы, судя по всему. В ее карих глазах светилась гордость, а на губах играла легкая улыбка. Красивая женщина на склоне лет, полная благородства и изящества.

А на коленях у нее сидела девочка лет семи — сама Элиана Нотингейл. Такая, какой она была в детстве: каштановые локоны, румяные щечки, счастливая улыбка. Идиллия.

И все же кое-что портило эту, казалось, идеальную картинку. В углу, почти скрытая полутенью, на низком стульчике сидела еще одна девчушка. Чуть младше Элианы, русоволосая и светлоглазая. Она не улыбалась. Её глаза — такие серьезные, совсем недетские — смотрели прямо на зрителя. И было в этом взгляде что-то такое, от чего тревожно сжималось сердце. Так выглядело одиночество. Тоска. И немая мольба.

Я застыла перед портретом, будучи не в силах отвести глаз. И даже не заметила в какой момент появилась Мира. Она звякнула чашками, разливая чай и этот звук вернул меня к жизни.

Светлые глаза, русые волосы…. Возраст — младше Элианы примерно на год. В моей голове сложился пазл.

Мира!

Я резко обернулась. Она как раз проходила мимо с пустым подносом, явно надеясь проскользнуть незамеченной. Но я схватила ее за локоть.

— Почему на семейном портрете художник изобразил и тебя? — спросила, строго глядя ей в глаза. — Я не помню историю этой картины.

Мира замерла, зрачки расширились.

— Это... не я. Это дочь кухарки. Вы вечно играли вместе, и леди Нотингейл велела изобразить и ее тоже. Из милости.

— Из милости, — повторила горькое слово, единственное правдивое из всей ее сбивчивой речи. — На семейном портрете. Рядом с наследницей. Ну-ну.

— Да! Из милости! — ее голос сорвался. — Какая разница, что там нарисовано? Это всего лишь старая картина.

И она попыталась вывернуться.

— Мира, — я перегородила ей путь. — Не ври мне.

Большие серо-голубые глаза наполнялись слезами. Мира рвано вздохнула и вдруг ее прорвало:

— Ты никогда не видела дальше собственного носа, милая сестрица! Никогда! Я всегда была для тебя лишь удобной игрушкой. По крови ровня, а на деле — хуже последней служанки!

Она замахнулась и бросила поднос под ноги. Он грохнулся на пол и заварник разлетелся на сотню мелких осколков.

— Жить в этом доме, окруженной презрением, оставаться невидимкой для единственных живых родственников... — ее голос упал до шепота. — Ты не представляешь, какой пыткой были эти годы! Как мне приходилось скрывать свои истинные чувства. Сперва я хотела вам понравиться — и тебе, и бабушке. Я ведь была совсем малышкой, когда умерла моя мама и отец привез меня сюда, в особняк, который казался мне чудесным домиком из сказки. Но сказки не сложилось. Леди Нотингейл четко дала понять, где мое место.

Она горько усмехнулась, глядя на меня с вызовом.

— Я росла, и вместе с этим росло мое понимание: никогда мне не позволят приблизиться к вашему роду настолько, чтобы стать частью семьи. Я всегда буду изгоем, человеком второго сорта. Мне просто позволяли существовать, подбирать крохи с барского стола. Но теперь все изменится, когда лорд Мортимер...

Мира осеклась, закрыв рот ладонью. Я хватала воздух ртом, пытаясь осмыслить услышанное. Сестрица? Она — сестра Элианы? Боже мой!

За спиной раздался голос Даррена, сухой как щелчок бича:

— Когда лорд Мортимер — что? Договаривай, или клянусь всеми богами, я обращу тебя в нежить!

Мира вздрогнула всем телом. Даррен стоял в дверях, опираясь на трость, и смотрел на нее таким тяжелым взглядом, что будь я на ее месте — непременно лишилась бы чувств. Таким холодным и яростным мне не доводилось его видеть даже во время магической дуэли с Блэквудом.

— Я... я не... — она попятилась.

— Ты сказала «когда лорд Мортимер», — Даррен медленно подошел ближе. — Когда лорд Мортимер — что? Закончит то, что начал? Разберется с моей женой? Отдаст тебе дом, который ты уже считаешь своим по праву?

Мира продолжала молчать и только все ее тело дрожало мелкой дрожью.

— Я могу заставить тебя говорить, — вкрадчиво произнес Даррен и мне захотелось остановить его немедленно. — И поверь, методы у меня имеются, но они тебе не понравятся. Расскажи все добровольно и получишь шанс на справедливый суд. Продолжишь запираться и тогда, клянусь, ты узнаешь, что значит быть подопечной некроманта.

Мира медленно, словно во сне, дошла до ближайшего кресла и опустилась в него. Руки безвольно упали вдоль тела, а в глазах застыла пустота и безысходность.

— Я не знаю деталей ритуала, — она едва пробормотала одними губами, не глядя на нас. — Мортимер не посвящал меня в это. Но все остальное... да. Я расскажу.

Даррен переглянулся со мной и кивнул. Я придвинула стул и села напротив Миры. Она выглядела так, словно из нее вынули душу. Ни слез, ни истерики — только усталость, от которой даже у меня опускались руки.

— Мира, расскажи мне все, пожалуйста, — мягко попросила. — С самого начала.

Она подняла воспаленные глаза. В них стояла такая тоска, что у меня на