Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Молчит.

– Ну тогда я за вас отвечу. Перед своими советскими вы не откроетесь, потому что 25 лет вас воспитывали в атмосфере доносов, провокаций, предательства. А я, вы знаете, хоть и враг большевизма, но немцам вас не выдам. В этом глубокая разница психологий вашей – красной и нашей – белой.

Из длительного общения с соотечественниками в немецких мундирах я вынес совершенно определенное впечатление, что никакого пафоса борьбы и русско-германского сотрудничества среди них – в огромном большинстве, по крайней мере, нет и в помине. Просто люди попали в тупик и искали выхода. В тупик – между ужасными условиями концентрационных лагерей и огульной оценкой советской властью пленных – как «дезертиров» или «предателей», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так, по крайней мере, все они думали.

– В концентрационном лагере – верная смерть. Там – Сталин угробит. А здесь, может, как-нибудь и выдыхаешься, – говорили многие.

Только один человек из 200–300 трафаретными фразами, явно вычитанными из пропагандных газет, доказывал мне «идейность» своей службы немцам и свою веру в Гитлера, как «спасителя России».

Но все, положительно все испытывали страшную тоску по родине, семье и родному дому. Невзирая на все тяготы советской жизни, невзирая на ожидающие их кары, многие готовы были вернуться в Россию при первой возможности. Отрицательное отношение к немцам не только высказывалось у меня в четырех стенах, но и выносилось на улицу, в кабаки, где русские люди, братаясь с французами, запивали свое горе и громко, открыто поносили «бошей». Где полупьяный казак, заучивший несколько французских слов, показывая на свой мундир, говорил:

– Иси – аллеман!

И потом, рванув за борт, показывая грудь:

– Иси – рюсь!

Надо сказать, что большинство чинов этого батальона были пленные 1941–1942 годов – времен поражения Красной армии и исключительно тяжелого режима концентрационных лагерей. И потому – с несколько пониженной психикой. В одной из своих информаций о жизни Шюцкора, который последнее время укомплектовывался пленными красноармейцами, ген. Абрамов с видимым неодобрением пишет:

«Замечается разница в настроении офицеров, попавших в плен в настоящем году, и с теми, с которыми приходилось говорить в прошлом. Новые разговаривают уж по-иному; у них нет страха перед расстрелом; знаков отличия не скрывают, своего офицерского звания не скрывают; гуляют в погонах и при орденах. Не уклоняются от разговоров о будущих границах, считают себя «собирателями земли русской». При посещении их одним из офицеров РОА, обер-лейтенантом К., пленные задавали целый ряд вопросов, как-то: «Что делает ген. Власов, командует ли он своей армией? Существует ли армия, как таковая? Где она? Где русское правительство? За что сражается РОА? И т. д. Когда обер-лейтенант сказал, что «правительство», «идеология» и все прочее будут впоследствии, пленные офицеры ответили: «Когда будут, тогда и будем разговаривать».

В своих собеседниках я видел несчастных русских людей, зашедших в тупик, и мне было искренно жаль их. Они приходили ко мне, ища утешения. Великодушия со стороны «отца народов» я им, конечно, сулить не мог. Но с полным убеждением заверял, что вся другая русская или иностранная власть осудит, но простит. Если только… во благовремении они вырвутся из немецкого мундира…

Действительно, многие «добровольческие» части, переубив немецких офицеров, переходили (далее неразборчиво) к союзникам или в «резистанс». Но вековая традиция западных демократий – «право убежища» была поколеблена не только в отношении этой категории людей, но и по отношению к женщинам и детям, спасавшимся из СССР…

Между русской эмиграцией и русскими людьми, находящимися в германской армии, создались не вполне определенные отношения, по крайней мере во Франции. Возглавление РОВСа, разочаровавшись в Шюцкоре, перенесло все свои симпатии и надежды на РОА, стремясь всячески влить в его ряды злополучных своих сочленов. Ген. Власов снисходительно допускал в теории вхождение в его организацию эмигрантов, при условии, что они «разделяют всецело его установки» и «отнюдь не повинны в германофобии»… Но немцы, к счастью, не позволили. «Нас не только не допускают в РОА, – писал ген. Архангельский, – но во многих случаях даже ограничивают наши возможности общения с ними»…

Эмиграция, по крайней мере, большинство ее, отнеслась к новому явлению выжидательно, сдержанно. В «верхах» она искала признаков мимикрии и пыталась читать между строк их декларации, стараясь найти в них «скрытый смысл». В «низах» эмиграция видела просто русских людей, попавших в беду, отнеслась к ним сердечно, но к «внешней оболочке» их отрицательно.

В пораженческом секторе эмиграции, видимо, произошел раскол. Берлинская рептилия, совершенно игнорировавшая парижскую, никогда не упоминавшая о существовании последней, точно так же долгое время не говорила о РОД и РОА. Только с июля 1944 года, вероятно по приказанию своего начальства, стала помещать статьи с восхвалением подвигов «Добровольцев», не уделяя внимания Власовской организации. Парижская рептилия платила тем же своему берлинскому собрату, но воспевала РОД и РОА в восторженных тонах, с напускным пафосом и холопским усердием. Вместе с тем, лейтер Жеребков, совершенно непричастный к Белому движению, извращал и порочил его всячески. До 1943 года он связывал его с Гитлером: «Две годовщины, – писал он, – зарождения Белого движения и Мюнхенский путч… Для нас, русских, Гитлер является продолжателем «белой борьбы» на нашей родине». Гитлер поднял «выпавшее из наших ослабевших рук знамя борьбы за честь, за культуру, за справедливость… Чтобы донести до России светоч, зажженный Корниловым… Мы должны всеми доступными нам средствами облегчить германскому оружию победу и этим стать достойными наших славных «белых бойцов», положивших свои жизни в борьбе с большевиками»…

Никого не пощадил – ни Корнилова, ни память павших.

Но с 1943 года Жеребков облыжно от имени Первопоходников (!) приветствовал уже РОА, как «продолжателя дела, начатого Первопоходниками Белой армии»… И получил учтивый ответ за неизвестными подписями – «по поручению офицеров», с заверением, что РОА «уничтожит большевизм и англо-американскую плутократию», но… «в союзе и только в союзе с германским народом».

Под впечатлением всех этих выходок, в очередном послании Добровольцам я писал:

Мы переживаем эпоху звериной морали, беззастенчивой лжи, расточаемой в декларациях, в военных сводках, в печати, в эфире – эпоху беспримерного маскарада.

На мировой арене, освещенной заревом пожаров, среди обломков вековой культуры, под стоны и ропот людской волны, поднятой голодом, страхом, ненавистью и страданиями, подвизаются лицедеи:

Язычники – в образе защитников христианства… Богоборцы, нарядившиеся покровителями церкви… Завоеватели, играющие роль освободителей… Грабители – роль крестоносцев… Душители человеческой личности и чужой свободы – творцов Нового порядка и счастливой жизни… Обращенные в рабство рядятся «Добровольцами».

А на задворках мировой трагедии скорбноголовые и своекорыстные статисты русского безвременья блудливым словом стараются выдать свой оппортунизм за патриотическое горение, свою беспринципность – за самоотвержение. И, обманув тем легковерных, заводят их в безысходный тупик. Они перекрасили и перекроили под свою моральную мерку и светлые одежды Белого движения, и подвиг Первых походов.

Вотще!

Наше Добровольческое движение в свое