Имам ‘Али и его взгляд на общественное устройство - ‘Абд ал-Хусайн Хосроупанах

помощи, ни прощения. И ввергнут его в ад, и станет он вертеться в огне, словно мельничный жернов. Воистину, его будут держать в пучине ада». Однако он не извлёк из этого никакого урока и утонул в водовороте народного возмущения[558].

Да будет известно благородным правителям, что в момент гибели ‘Усман читал Коран и его кровь пролилась на листы Священной Книги. Это событие явилось результатом финансовых и административных злоупотреблений, допущенных ‘Усманом.

4. Когда народ окружил ‘Али, словно шерсть на шее у шакала, устремляясь к нему со всех сторон, так что Хасан и Хусайн были сбиты с ног, а одежда Имама была разорвана[559], он принял власть и сказал: «Знайте, что если я приму ваше предложение, то буду поступать в соответствие с тем, что знаю, а не так, как поступали до меня другие. И я не стану прислушиваться к речам говорящих и упрёкам осуждающих»[560]. Это слова того, кто не имеет привязанности к земному миру и к власти, того, кто клянётся Аллахом, что, если бы эта масса людей не выдвинула твёрдого доказательства поддержки и если бы не договор Аллаха с учёными о противостоянии насилию угнетателей, он повесил бы поводья верблюда халифата на его собственные горбы и напоил бы последнего халифа из той же чаши, что и первого, и тогда люди осознали бы, что их мир в его глазах ничтожнее чихания козы[561]. Кроме того, имам ‘Али сказал: «Клянусь Аллахом, эти сандалии для меня дороже, нежели правление вами, если они помогут мне установить истину или отвратить ложь»[562]. И ещё: «Неужели вы повелеваете мне, чтобы ради власти над народом я обратился к помощи несправедливости и притеснения? Клянусь Аллахом, я никогда этого не сделаю, пока ночь и день сменяют друг друга и пока одна звезда поджидает другую! Если бы это было моё имущество, я разделил бы его поровну между мусульманами. Что же говорить об имуществе Аллаха!»[563]

С самого начала своего правления Имам справедливо разделил имущество, находящееся в казне, – он никому не давал преимущества и не ставил ветеранов ислама выше тех, кто принял веру недавно. Он не делал разницы между арабами и неарабами или между чёрным и белым цветом кожи. За это он подвергся порицанию со стороны некоторых любимчиков ‘Усмана, особенно Тальхи и аз-Зубайра. Однажды эти двое пришли к Имаму и пожаловались, дескать, почему он не советуется с ними в делах управления и не прибегает к их помощи? ‘Али ответил: «Не скажете ли вы мне, на что вы имели право, а я его отнял у вас? Или какая часть из имущества принадлежала вам, а я забрал её себе и не поделился с вами? Или какую жалобу, что принёс мне кто-либо из мусульман, я не смог разрешить, или пренебрёг ею, или же совершил ошибку в суждении?»[564] Однако в ответ на убедительные доводы Имама Тальха и аз-Зубайр вступили в борьбу с ‘Али и, объединившись с ‘Аишей, под предлогом мести за кровь ‘Усмана инициировали Битву у верблюда. ‘Аиша взяла на себя командование войском. Её подлинной целью было привести к власти Тальху. Именно поэтому Са‘ид ибн ал-‘Ас, увидев движение войска ‘Аиши на пути из Мекки в Басру, сказал: «Кровь ‘Усмана – не более чем предлог и обман. Это сражение – ради перехода власти к бани тамим. А я не принесу себя в жертву этому желанию». И с середины пути вернулся назад в Мекку[565]. Движение «вероломных» накисин) завершилось убийством Тальхи и аз-Зубайра, а также поражением ‘Аиши.

5. В борьбе против «угнетателей» (каситин), Му‘авийи и Омейядов Имам снова проявил категоричность и решительность, приняв войну с ними без малейших колебаний. Так, он сказал: «Что же до утверждений о моих колебаниях по поводу сражения с жителями Сирии, то, клянусь Аллахом, я не задержал бы битву ни на день, если бы не хотел, чтобы часть из них присоединилась ко мне, обрела руководство к истинному пути и своими ослепшими глазами увидела яркий свет. И это промедление в сражении для меня приятнее, нежели убийство заблудших»[566]. Самой страшной смутой Имам считал смуту Омейядов и характеризовал её как «слепую» и «тёмную»[567].

Секрет этих слов заключается в том, что Му‘авийа представил себя сирийцам так, будто он является единственным исламским мыслителем. Поэтому, когда он совершал пятничную молитву в среду, никто не противился ему[568]. Имам решительно выступил против Му‘авийи. Охарактеризовав его как недостойного человека[569], Имам подчеркнул, что «ислам отдалил нас друг от друга. Мы уверовали в посланническую миссию Мухаммада (да благословит Аллах его и род его!), а вы проявили неверие. Но тот меч, которым я поразил твоих деда, дядю и брата в одном месте (в Битве при Бадре), всё ещё при мне»[570]. Му‘авийа хотел сохранить управление Сирией за собой, однако Имам категорически не считал подобное назначение законным. Кроме того, он представлял это как политически недальновидное решение – ведь утвердив Му‘авийю правителем Сирии, он даровал бы ему законную силу. Тогда он с ещё большим рвением выступил бы против Имама. Как бы там ни было, ‘Али не согласился с тем, чтобы Му‘авийа правил Сирией, и сказал: «Что до твоего требования у меня Сирии, то я не таков, чтобы сегодня даровать тебе то, что отобрал вчера»[571] и «Ты потребовал у меня то, чего ты не достоин и что тебя не касается»[572].

6. Движение хариджитов представляет собой ещё один пример проявления категоричности и решительности со стороны имама ‘Али. Разумеется, зная о святом неведении жителей Нахравана, Имам общался с ними снисходительно. Вооружённое столкновение с ними он предварил наставлением. Он разъяснил им суть третейского суда, а также раскрыл ошибочное толкование ими айата «Нет суда, кроме как у Аллаха», показав необходимость правителя для любого общества, независимо от того, будет он добродетельным или злодеем[573].

В конце концов, хариджиты приняли решение выступить из Куфы и ввергнуть мусульманское общество в новое испытание, отяготив сердце ‘Али ещё одной болью. Политическая критика превратилась в политико-религиозную партию, а некоторые из сторонников Имама были убиты. Хотя Имам слышал от своего помощника Ибн ‘Аббаса, что от множества земных поклонов у хариджитов затвердели лбы, а руки огрубели, словно стопы верблюда, что они носят ветхую одежду и настроены решительно[574], он почёл за лучшее не медлить и отправился к ним. Опираясь на убедительные доказательства, он раскрыл им