Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

А трудностей хватало. Поступить с первого раза на единственный в те годы гуманитарный историко-филологический факультет пединститута ей не удалось. Поступив через год, она чуть было не вылетела из-за того, что количество ошибок в ее диктантах не соответствовало нормам. Тогда за нее вступились два будущих профессора – историк Л. В. Храмков и лингвист Е. М. Кубарев, доказавшие своим коллегам, что уровень филолога определяется не только уровнем его орфографической грамотности. Получив рекомендацию в аспирантуру, поступить в нее она смогла лишь через несколько лет, которые были отданы преподаванию эстетики в ГПТУ. Казалось бы, потерянные для науки годы. А она говорила о них:

– ГПТУ научило меня объяснять любые, даже самые сложные, вещи «на пальцах».

Наверное, поэтому первокурсники, попадая к ней на лекции, могли, не продираясь сквозь дебри заумных терминов и синтаксических построений, оказаться в мире науки.

Окончив аспирантуру по русской литературе XIX века, она получила в университете далеко не престижный курс русского фольклора. И здесь молодой кандидат наук Агранович вновь решила доказать, что не место красит человека. Выстраивая лекции, придумывая темы семинаров, она категорически отказалась от традиционных подходов к преподаванию этого предмета.

– Что такое фольклорист в большинстве вузов? – любила рассуждать Софья Залмановна. – Это «шкатулка песни народной»: чем больше фольклорных сюжетов заучили студенты, тем лучше. Я хочу, чтобы вы понимали, как рождались эти сюжеты, как на их основе развивалась письменная литература.

Случается в преподавании фольклора и другой крен – в сторону, так сказать, национальной самобытности. Это когда доказывается, что наш фольклор лучший в мире. Она отвергла это сразу. Именно поэтому на семинарах параллельно с русскими сказками анализировались африканские (отражавшие более раннюю стадию соответствующего сюжета), вместе с былинами изучался греческий, карело-финский, тюркский эпос. Постепенно из ее курса фольклора выделился блистательный сравнительно-исторический спецкурс по эпосам народов СССР, а сам курс из «Русского устного народного творчества» превратился в «Историю и теорию фольклора».

Вскоре «учебное поручение» стало научной областью, которая полностью захватила ее. В 1980–1981 годах выходят кафедральные сборники, в которых С. З. Агранович обращается к проблеме фольклора и литературы. Исследуя произведения необычайно популярного тогда Чингиза Айтматова, она стремится найти в них не столько «прямолинейно-наглядное цитирование фольклорных произведений», сколько миф и фольклор как «типологическое явление общечеловеческой культуры… как этапы универсального и закономерного познания художественного мира» [Агранович 1980, 92–93]. Иронизируя над участниками полемики в «Литературной газете» о роли мифа в реалистической литературе, она пишет: «Участники полемики не уяснили того, что они понимают под терминами “миф” и “современное мифотворчество”… Для тех, среди кого миф возникал и бытовал, его содержание никогда не могло быть символом и аллегорией – это была реальность… Миф в своем истинном, первозданном виде в современной литературе невозможен, ибо для этого нужны читатель, воспринимающий фантастику как реальность, и писатель с сознанием первобытного человека» [Агранович 1980, 109].

Рассматривая поэтику повести Ч. Айтматова «Белый пароход» сквозь призму мифа и фольклора, она доказала, что трагический финал произведения (смерть мальчика, воспринимаемая многими как сказочно-обобщенное самоубийство), будучи рассмотренным сквозь призму фольклорно-мифологического сознания, должен трактоваться совсем по-иному: «Говорить о смерти мальчика как о несчастном случае или тем более самоубийстве было бы, на наш взгляд, ошибочно, мальчик верит в миф как в реальность, и он этот миф реализует. Смерть настигает мальчика в момент нравственного выбора, сделав который он формируется как личность, а значит, и побеждает зло, косность, жестокость» [Агранович 1981, 159].

Выработав методологию анализа, следующий роман Айтматова – «Буранный полустанок» – она предложила анализировать с мифологических позиций студентам из своего спецсеминара. Ее увлекла уже новая задача – попытаться рассмотреть сквозь призму мифа и фольклора произведения Пушкина. Она объединяет свои усилия с пушкинисткой Л. П. Рассовской, незадолго до этого защитившей диссертацию об историзме творчества Пушкина. С тех пор Софья Залмановна всегда работала с соавторами. Соавторы были важны для нее не только как люди, компетентные в той области науки, к которой она стремилась применить свой метод, но и как собеседники, в диалоге с которыми рождалась истина.

«Коллективные монографии обычно пишутся так: авторы собираются, определяют проблему или проблемы, над которыми будут работать, набрасывают план книги, делят ее на части и решают, кто напишет тот или иной раздел книги. В ходе работы они встречаются, обмениваются мыслями, знакомятся с подготовленными материалами и, наконец, объединяют рукопись в нечто целое. Это и становится результатом коллективного труда. У нас все было не так, а совсем наоборот. Писали мы вместе, рождая каждую фразу, подбирая каждое слово, ругаясь и мирясь постоянно» [Агранович, Березин 2005, 11]. Так описала она процесс работы с соавторами в своей последней книге.

С 1984 по 1992 год сначала в виде серии статей, а потом в виде двух монографий С. З. Агранович и Л. П. Рассовская публикуют результаты своих научных изысканий о мифологических истоках творчества Пушкина. Анализируя стихотворение «Анчар», в образе которого они точно увидели мифологический образ так называемого «Мирового древа», авторы исследуют отражение и трансформацию в этом произведении архаических пространственно-временных представлений. В свете историко-типологического подхода они приходят к выводу о том, что «историзм художественного мышления поэта проявился не “в хронологической пыли бытописания земли”, а в выходе на стадиальные, типологические закономерности развития сознания и культуры человечества» [Агранович, Рассовская 1989, 31].

Исследуя одно за другим произведения Пушкина, С. З. Агранович и Л. П. Рассовская снимают с них хрестоматийную пыль, находя в каждом «изюминку», которая порой переворачивала сложившиеся в литературоведении взгляды. В трагедии «Каменный гость» они анализируют международный фольклорный сюжет «муж на свадьбе своей жены», который Пушкин подвергает трансформации: «В классическом фольклорном сюжете победителем был возвращающийся муж. Он оставался в мире живых, изгоняя или убивая соперника или соперников. Командор возвращается в мир мертвых, уводя с собой Дон Гуана. В мире живых Командору нет места.

Гибель Дон Гуана теряет свою изначально присущую сюжету о Дон Жуане дидактичность, а пушкинский герой становится трагическим героем. В финале трагедии присутствует явно трагедийный элемент – катарсис. Смерть героя – не наказание грешника, а трагическое утверждение идей, наполняющих образ Дон Гуана» [Агранович, Рассовская 1989, 113].

Обращаясь к анализу образа юродивого в трагедии «Борис Годунов», исследователи отмечают, что его появление нельзя рассматривать «лишь как колоритную подробность русского быта, характерное проявление национальных нравов и тем более как элемент авторского “эзопова языка”» [Агранович, Рассовская 1992, 95]. По мнению авторов, в таком культурном феномене, как юродство, Пушкин смог обнаружить одну из форм десакрализации царя. «Для народа царь сакрален, утрата сакральности отдельным человеком означает лишь передачу ее другому, достойнейшему. Юродивый лишает сакральности не только Бориса, но и всякого царя, считая ее прерогативой только Бога. Николка исключает надежду не только на воскрешение, но и на загробное прощение, т. е. убивает “вовеки”» [Агранович, Рассовская 1992, 106].

Это писалось в те годы, когда в стране происходила другая десакрализация. Когда народ уже не безмолвствовал, требуя перемен. Тогда, на заре перестройки, кто-то из преподавателей классического университета впервые побывал в одном из западноевропейских университетов, где его особенно поразило то, что кафедры там открываются не под дисциплины учебного плана, а под личности. Если полистать тогдашние сборники кафедры русской и зарубежной литературы, то можно обнаружить удивительную вещь: формально в каждом сборнике была лишь одна статья, подписанная С. З. Агранович. А на самом деле во многих из них было по три статьи, написанных ею в соавторстве с Л. П. Рассовской (о Пушкине), А. И. Петрушкиным (о Хемингуэе), И. В. Саморуковой (о мифологических истоках Библии и двойничества в литературе), а рядом появлялись работы ее коллег, активно использовавших ее метод, и ее бывших дипломников, начинавших свой путь в аспирантуре. В сущности, она стала той личностью, которая при отсутствии каких бы то ни было административных рычагов определяла методологию научных исследований кафедры. А потом вышла и за ее пределы: в последние годы С. З. Агранович читала спецкурс и на психологическом факультете.

Натолкнувшись однажды в какой-то статье «к юбилею» на слово «научная школа», она с усмешкой сказала:

– Школа – это не когда на одной кафедре в одно и то же время работают несколько профессоров, которые руководят множеством аспирантов. Школа – это методология.

Ее