Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Так произошло с А. И. Петрушкиным. Специалист по американской литературе, он, работая над книгой о творчестве Хемингуэя, попросил ее объяснить с точки зрения фольклора два эпизода из романа «По ком звонит колокол»: рассказ Пилар о расправе над фашистами в провинциальном городке и фрагмент авторского повествования о последнем бое и гибели партизанского отряда Эль Сордо. С точки зрения современного сознания убийство цепами прогоняемых сквозь строй фашистов-землевладельцев выглядит дикостью на фоне приказа молодого офицера-фашиста Берренды обезглавить уже мертвых партизан. Анализ этих эпизодов с фольклорно-мифологических позиций, предложенный С. З. Агранович, все расставил на свои места: «На площади маленького аграрного городка его жители, арендаторы, батраки, крестьяне поначалу осуществляют ритуальное убиение и осмеяние, древняя мифологическая традиция которого связана с идеей оживления, обновления, торжества жизни. Сцена расправы с Эль Сордо и его товарищами… гораздо страшнее убийства: поступок Берренды несет в себе идею уничтожения защитников республики, уничтожения жизни как таковой» (Агранович, Петрушкин 1997, 179]. Консультация быстро переросла в работу над статьей, а потом и над книгой о Хемингуэе, увидевшей свет в 1997 году.

Страна менялась. На смену одной идеологии упорно искали другую, видя спасение России в поголовной религиозности. В детских садах вместо дня рождения Ленина справляли Пасху, славя Христа почти теми же словами, какими когда-то славили Ильича.

«Нам рассказывали, – написала Софья Залмановна о том времени, – как однажды в середине девяностых годов юная, совершенно дезориентированная идеологически и интеллектуально учительница начальных классов ознакомила учеников с блистательной в своем эклектическом невежестве теорией происхождения человека: Бог создал человека из обезьяны по образу и подобию своему при помощи труда» [Агранович, Березин 2005, 10].

Между тем со всех светских и религиозных трибун все настойчивее говорилось о необходимости введения уроков Закона Божьего в школах. Слушая эти разговоры, она менялась в лице и с иронией цитировала Пушкина:

– Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса.

А потом решила применить свой метод и в этом направлении. Вместе с И. В. Саморуковой она практически параллельно работает над серьезной монографией «Гармония – цель – гармония» и пособием для учителей о традиционных зимних праздниках. В первом анализируются библейские тексты, поэтика и генезис притчи, вводятся понятия «культуры цели» и «культуры гармонии». Во втором в доступной форме рассказывается об истоках зимних праздников и предлагается основа для сценария такого праздника в школе. Причем не обработанного в соответствии с требованиями Министерства образования, а настоящего, с подлинными фольклорными текстами.

О таланте бывшего капитана пединститутской команды КВН писать сценарии нужно сказать особо. Много лет будучи куратором I курса, куратором стенгазеты, она помогала сделать первые шаги в СТЭМе и журналистике многим студентам. Сочиняя на старших курсах сценарии «Студвесен» прямо на полях лекционных конспектов, мы, тогдашние студенты, вдруг начинали понимать, что сочинение сценариев и статей стало неотъемлемой частью нашего филологического образования.

Многим бывшим студентам Софья Залмановна помогала в их профессиональном становлении и после окончания университета. Она могла подсказать идею открытого урока, объяснить, как раскрыть «лихо закрученную» тему сочинения. Но однажды вместе со своей бывшей дипломницей, ныне преподавателем одной из самарских гимназий, М. В. Конюшихиной она решила донести свои исследования библейских сюжетов до школьников. Вместе они разрабатывают программу факультативного курса «Поэтапное изучение Библии в контексте мировой литературы». Уже в предисловии авторы жестко отмежевались от идеологической направленности своего курса, видя его цель «не в том, чтобы учащиеся знали наизусть отрывки из Библии, и не в том, чтобы превратить школьников в христиан, а в том, чтобы дети поняли, что Библия – один из источников современной европейской цивилизации». Они считают недопустимым отход от библейских текстов и замену их дидактической проповедью. «При изучении библейских текстов, – пишут С. З. Агранович и М. В. Конюшихина, – нам представляется плодотворным принцип широкой подачи историко-культурного материала: 1) через миф и фольклор; 2) через мировую литературу разных эпох».

Отбирая библейские и фольклорные тексты, а также литературные произведения для своего курса, авторы идут по уже проторенной С. З. Агранович дороге, когда на занятиях по русскому фольклору рассматриваются произведения самых разных народов. Так, при изучении такого сюжета, как «Поединок великана с богатырем», библейский сюжет «Бой Давида с Голиафом» «запараллеливается» с такими произведениями, как русская былина «Бой Алеши Поповича с Тугарином Змеевичем», корякское сказание о младенце-богатыре, убивающем великана Якуни, поединок Одиссея с Полифемом из «Одиссеи» Гомера. Эта программа получила международное признание – диплом ЮНЕСКО.

Проблема двойничества в литературе интересовала ее давно. В течение более десяти лет она «подступалась» к ней, предлагая для анализа своим спецсеминаристам образы тех или иных «двойников». В конце 1990-х, вновь объединив усилия с И. В. Саморуковой, С. З. Агранович решает объяснить это явление с фольклорно-мифологических позиций.

Свою книгу они начали полемически задиристо: «Среди необязательных, фактически употребляемых как метафоры литературоведческих понятий двойничество занимает особое место. Все использующие это слово исследователи предполагают, что их читатели и коллеги безусловно понимают, что подразумевается под этим “термином” ‹…›, но нигде ‹…› мы не нашли сколько-нибудь вразумительного объяснения этого явления художественной реальности» [Агранович, Саморукова 2001, 3].

Безусловно отдавая приоритет открытия этого художественного явления, как и первых попыток объяснить его через мифологические структуры, М. М. Бахтину, С. З. Агранович и И. В. Саморукова с сожалением отмечают: «После Бахтина исследователи, к сожалению, начали валить все в одну кучу. Двойничество трактуется либо слишком расширенно, и все персонажи оказываются двойниками всех, либо слишком узко – в рамках структуры романтического произведения. С определенностью можно сказать одно: двойничество как особое явление внутреннего мира литературного произведения существует и опознается, однако имеет разную природу и структуру. Это явление нуждается в детальном изучении в плане генезиса, функций и художественной роли на разных этапах развития словесного творчества» [Агранович, Саморукова 2001, 5–6]. Авторы ставят своей целью выработать определение двойничества и разработать его типологию.

Определив двойничество как языковую структуру, в которой «образ человека корректируется одним из исторических вариантов бинарной модели мира», С. З. Агранович и И. В. Саморукова выделяют три типа двойничества: двойники-антагонисты, карнавальные пары, близнецы («русский тип»). Вслед за теоретическими главами, где на многочисленных примерах рассматриваются все эти типы и их генезис, в книге монографически анализируются произведения Гоголя, Достоевского, Бунина, Набокова, в которых представлен русский тип двойничества.

Наступал новый век. В новогоднюю ночь 2001 года она написала:

Звезды тают на ветру,

Солнце всходит поутру,

И в свои права вступает

Век, в который я умру.

Вручая мне только что вышедшую книжку о двойничестве, она нарисовала на титульном листе себя в виде кентавра в очках и с портфелем и предложила вместе работать над новой книгой о языке и мифе.

К языковым фактам она всегда проявляла огромный интерес, используя их как одно из доказательств своих научных гипотез. Помню, как, расставляя последние акценты в работе одной из своих дипломниц, посвященной пушкинскому «Станционному смотрителю», она вдруг заинтересовалась этимологией фамилии главного героя Самсона Вырина и попросила ее на всякий случай полистать словарь Даля. То, что было найдено у Даля, обогатило дипломное сочинение новым штрихом. Позже в монографии «Гармония – цель – гармония», рассматривая взаимодействие в «Станционном смотрителе» притчи и сказки, она упомянет об этом факте, найденном у Даля: «Самсон Вырин, верящий в высшую справедливость, отраженную в притче о блудном сыне, оказывается втиснутым в сказочный сюжет, причем выполняет там функции врага положительного героя: Кощея, Чуда-юда и т. д. Следует отметить, что фамилия главного героя повести образована не столько от названия третьей станции на пути из Петербурга в Москву, сколько, так же как и само название станции, от слова “Вырей”, которое в представлении древних славян было названием царства смерти. В некоторых говорах слово “Вырей” означает “колдун, знахарь, ворожей” – хозяин этого царства, то есть Кощей» [Агранович, Саморукова 1997, 79].

Популяризируя языкознание среди недолюбливавших его студентов, она прямо на лекции могла выдать экспромт:

Чтобы радоваться дню,

Изучайте Потебню.

А еще всегда восхищалась щербовской фразой о глокой куздре, называя ее «русским предложением вообще»; а перечитав