Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Татьяны к Онегину: «Кончаю! Страшно перечесть… // Стыдом и страхом замираю…» [П., V, 62]. Характерно, что в польском переводе романа А. С. Пушкина страх, связанный со стыдом, передается лексемой lęk: «Kończę! I wstyd i lęk mnie bierze… / I strach odczytać» (букв.: «Кончаю! И стыд и страх меня берет… // И страшно перечесть…») [Р3, 68].

29

Это «среднее», внеполовое положение ребенка отразилось в грамматике. В древнерусском языке названия детенышей человека и животных относились к среднему роду (см. ähò#, ÷#äî, êîò#, ïîðîñ#, òåë#), т. е. ребенок (как и детеныши животных) не относился ни к мужскому, ни к женскому полу. Во многих славянских языках эта закономерность сохраняется до сих пор (см. польск. cielę ‘теленок’, prosię ‘поросенок’, чешск. šteně ‘щенок’, děvčě ‘девушка’). Аналогично в немецком языке das Kind ‘ребенок’ среднего рода.

30

См. также выражение стыдливый кусочек ‘последний кусок на блюде, который каждый из сидящих за столом стесняется взять’ [МАС, IV, 296].

31

Интересно, что в сказке В. Ф. Одоевского «Мороз Иванович», созданной по мотивам русской народной сказки «Морозко», мотивировка награждения героини также изменена в сторону высокой оценки ее трудолюбия, однако у русского писателя, вероятно слышавшего сказку в устном исполнении, сохранилось весьма подробное описание страданий Рукодельницы от холода во время взбивания снежной перины: «…а между тем у ней, бедной, руки окостенели и пальчики побелели» [Од., 154].

32

В сказочных сюжетах, восходящих к рудиментам представлений о женской инициации, на месте Морозко часто бывает медведь, с которым девушка играет в «жмурки» (ср. в арго музыкантов лабать жмурика ‘играть на похоронах’) – в смерть.

33

Бранное выражение. Прим. А. Н. Афанасьева.

34

Т. е. замерзнем. Прим. А. Н. Афанасьева.

Согласно словарю М. Фасмера, о-кол-еть ‘сделаться твердым, как кол’ [Фасмер, III, 129]. См. также статью Э. А. Балалыкиной [10].

35

Следует заметить, что падчерица не предпринимает даже попыток согреться.

36

Характерно, что обжечься, прикоснувшись к русской печке, практически невозможно. Ожог можно получить лишь от прикосновения к чугунной печке – буржуйке.

37

Ср. приводимые Т. Черныш славянские дериваты с компонентом -р-: укр. диал. печурка ‘ямка в печи для пепла, угля; углубление в стене печи, чтобы ставить ногу, залезая на печь; углубление между камином и стеной для хранения соли, спичек’, рус. диал. печурка ‘небольшая выемка для сушки разных предметов’, белорус. диал. пячорка ‘землянка; нора’, польск. диал. piecorka ‘отверстие под печкой’ [65, 40–41].

38

Моделирование, с нашей точки зрения, – один из признаков человека [см. 4]. Одновременно моделирование – один из основных приемов освоения, осмысления и переживания реальной действительности. В этом отношении любопытны загадки о печи: Стоит гора, в горе нора, в горе-то шибздики, а в шибздиках что будет (дом, печь, горшки, пища) или: Стоит гора, в горе нора, а в норе – жук, в жуке – вода (дом, печь, котел). Если в этих загадках печь уподобляется пещере, то в следующей загадке она уподобляется дому и представляется как модель дома, находящаяся внутри него: В избе – изба, в избе – труба; в избе задымит – в трубе засвистит. Видит пламя народ, а тушить не идет.

39

Суффикс -isk(o), обозначающий место, предназначенное для того, что названо корнем, очень продуктивен в польском языке. См. lotnisko ‘место для полетов, аэродром’, kąpielisko ‘место для купания’, boisko ‘поле для спортивных игр’.

40

Само слово (оптический) фокус пришло в русский язык из немецкого, куда оно было заимствовано из латыни, в которой имело значение ‘очаг, огонь’ [Шанский, Боброва, 344].

41

По мнению польского этимолога А. Брюкнера, печь является славянским изобретением: классический мир и немцы не знали ее вообще, они готовили пищу на открытом огне, а не в печи, а на Балканах только под чужим влиянием печь заменяли костром [Brückner, 406].

42

В сербохорватском языке имеется лексема огњарица, внутренняя форма которой мотивирована словом огањ ‘огонь’. Указанная лексема обозначает именно такое примитивное жилище – пастушью хижину с очагом.

43

В этом отношении характерна пословица Догадлив крестьянин, на печи избу поставил [9, 160].

44

Представление об устье как женском лоне отразилось и в загадке про печь: Стоит баба на юру, кто ни идет, всяк – в дыру; кто ни вскочит, всяк захохочет [9, 164]. Аналогично осмысливается устье печи и в приводимой В. И. Далем пословице Все нам печально по чужим печам: а своя, словно яловая [Даль, IV], где печь уподобляется яловой скотине, которую требуется «оплодотворить». Обряды, в которых такое «оплодотворение» проводилось с использованием ухвата или кочерги, зафиксированы этнографами.

45

Весьма показательным примером осмысления печи как человеческого тела может служить вопрос, присланный в программу «Что? Где? Когда?» телезрителем И. Родионовым из Архангельской области. В передаче от 22 марта 2002 года он предложил знатокам ответить, что делает вятский мужчина, измерив у своей жены 1) рост, 2) ширину плеч, 3) длину вытянутой руки, 4) длину руки от локтя до кончиков пальцев, а также 5) в положении сидя расстояние от первой пуговицы сарафана до табуретки (фактически от диафрагмы до промежности). Ответ: складывает печь. При этом 1) рост хозяйки + 2 спичечных коробка – это высота печи, 2) ширина плеч – это ширина чела печи, 3) длина вытянутой руки – ширина печи, 4) расстояние от локтя до кончиков пальцев – глубина шестка, 5) расстояние от диафрагмы до промежности – высота печного свода. Многие из этих соответствий размеров печи и измерений тела хозяйки, казалось бы, легко объяснить стремлением сделать печь удобной для пользования. Однако пятый параметр невозможно осмыслить функционально. Соответствие высоты печного свода высоте матки в состоянии беременности можно понять лишь через осмысление свода печи как женского лона. И в связи с этим все другие измерения приобретают, кроме функционального, и ритуальное осмысление: тело печи равно телу ее хозяйки, имеет с ним одинаковые параметры.

46

На печной столб опиралась матица, бревно, служившее основанием для потолка. Показательно, что в своем знаменитом сне князь Святослав («Слово о полку Игореве») видит: «Óæå äüñêû áåçú êíhñà â ìîåìú òåðåìh çëàòîâðúñhìú» [Б., 402–403]. Комментируя этот фрагмент, Д. С. Лихачев пишет, что êíhñú – это князек, «перекладина, на которой сходятся стропила крыши, или “матица”. По древнерусским поверьям, видеть во сне дом без князька сулило большое несчастье» [Б., 574]. В другом комментарии исследователь отмечает, что терем оказывается без князька при похоронах, когда умершего выносят через разобранную крышу [Сл., 168]. Таким образом, «ìóòåíú ñîíú» Святослава смутный не в смысле неясности, неопределенности, как переводит Д. С. Лихачев, а грустный, печальный (ср. польск. smutek ‘грусть, печаль’), т. е. связанный с идеей смерти и разрушением жилища.

47

По данным А. К. Байбурина, этим термином называется пристройка у печи с входом в подполье, а также само подполье или погреб. Весьма характерно и еще одно значение этого слова. Во многих губерниях России так называли деревянный памятник на могиле в виде небольшой модели дома [9, 168].

48

Печурки, небольшие ниши в основной части печи, иногда осмысливаются как рудиментарные пространства для хранения праха умерших после ритуального сожжения. Подтверждением этого может служить почти полное отсутствие какой-либо утилитарной роли у этой детали конструкции печи.

49

Известно, что в русской былине «Добрыня и Маринка» Маринка, злая волшебница (шаманка), желая навести порчу на Добрыню, «вынимает» его след и превращает