Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

поэтики былички. Солдат, вызвавшийся ночью проводить молодого раба до соседнего имения, попав на кладбище, «разделся и платье свое у дороги положил ‹…›, помочился вокруг одежды и вдруг обернулся волком ‹…› и ударился в лес». Примечательно, что в соответствии с поэтикой былички герой-рассказчик постоянно акцентирует внимание на ужасе, который он испытывал: «У меня – душа в пятки: стою ни жив ни мертв, пот с меня в три ручья льет, глаза закатились». Одновременно через все повествование проходит четкая установка на достоверность передаваемой информации: «Не думайте, что я шучу: я ни за какие богатства не совру»; «Всякий волен думать о моем рассказе что хочет, но да прогневаются на меня наши гении, если я соврал» [Петр., 273].

67

По-видимому, обычаи, связанные с мужскими волчьими союзами, отразились и в «Повести временных лет». Описывая обычаи древлян, вятичей, радимичей и северян, летописец отмечает, что они «жиоуще скотьски, оубиваху другъ друга, ядяху вся нечисто»; подчеркивая особенности их речи, автор пишет, что «срамословье в них предъ отьци и предъ снохами»; кроме того, замечая, что «браци не бываху в нихъ», создатель летописи фиксирует их обычай умыкания невесты у воды и многоженство.

68

Подробнее о мужских «волчьих» союзах, об их специфическом языке и отражении соответствующих обрядовых и языковых практик в языке, фольклоре и литературе см. в работах В. Ю. Михайлина [38 и 39], Б. А. Успенского [58], Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова [25, 27, 28, 56].

69

Не исключено, что штрафные батальоны, состоявшие из тех, кто отступил при боевом крещении (современной инициации), и шедшие в бой впереди основной части войск, причем нередко плохо вооруженными, являются далеким отголоском этого древнего обычая.

70

См. описание такого «боевого бешенства» в «Слове о полку Игореве», где воины-куряне ñêà÷þòü àêè ñhðûè âëúöè â ïîëh èùó÷è ñåáå ÷òè à êí#zþ ñëàâh.

71

См. примеры в работах Б. А. Успенского [58, 134], Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова [28, 57, 60, 124–125]. Характерно в связи с этим сербское слово вукоjедина, обозначающее мясо животного, которое убил волк или ела змея, а также болезни, возникающие у людей, которые ели это мясо [РСХКНJ, III, 119]. Это отождествление имеется, в частности, и в блатной песне маргинального преступного сообщества начала ХХ века. «Волчонок», призывающий своего собрата по «стае» убить выдававшую их Мурку, предостерегает: «Смотри, не обломай перо об это каменное сердце суки подколодной». Здесь постоянный эпитет подколодная, относящийся обычно к змее, сопровождает слово сука (т. е. собака).

72

Впервые это установил еще Я. Гримм. См. об этом в работе А. А. Потебни [46, 322].

73

С. Б. Бернштейн считает, что это название идет от табуистического названия волка – лютый [12, 90].

74

Л. Нидерле считает именование лютичей вильцами (т. е. волками) эпитетом. На наш взгляд, это не эпитет, а терминологическое обозначение, причем не столько «национального характера» (точнее, племенного менталитета), сколько статуса определенной категории мужчин.

75

Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров приводят в своих работах скандинавский обычай казнить преступника, называемого волком, на дереве, именуемом волчьим деревом [см. 25 и 28].

76

Во многом переходной фигурой был и Святослав, осмысливавший себя как человека «дикого поля», вечного воина-«волчонка». Показателен летописный рассказ об испытании Святослава византийцами. Не взглянув на золото и паволоки, князь с благодарностью принимает оружие. Оценивая его поведение, бояре, согласно летописи, говорят царю: «Ëþòú ñå ìóæü õî÷å áûòè яêî èìhíüя íå áðåæåòü à wðóæüå åìëåòü» [СДРЯ, IV, 487]. Прилагательное ëþòú, на наш взгляд, здесь характеризует Святослава не столько как жестокого и беспощадного предводителя дружины, сколько как человека-«волка», предводителя «стаи», для которого война является главным делом жизни.

77

Сходное выражение вкладывает в уста главного героя своей баллады «Три Будрыса» А. Мицкевич. Будрыс называет крестоносцев Krzyżaki psubraty. В этой формуле отражен не только «песий» статус крестоносцев, но и их вынесенность за пределы живого, окультуренного пространства, поскольку форма Krzyżaki является нелично-мужской, неодушевленной (ср. польское название романа Г. Сенкевича «Крестоносцы» – Krzyżacy, где И. п. мн. ч. образован по нормам польского литературного языка и представляет собой лично-мужскую, одушевленную форму).

78

См., например, об этом племенном союзе в историческом романе чешского писателя первой половины ХХ века А. Ирасека «Псоглавцы» [Ирасек, 239–242].

79

Этот последний аргумент (собачьи головы на знаменах) чешские этнографы считают надуманным.

80

Любопытно, что волчий (песий) статус в народном сознании устойчиво связан с положением на грани миров. Так, в известной русской колыбельной выделяется пространственная бинарная модель, где значимую структурообразующую роль играет «край»: край постели, граница дикого леса и культурного пространства жилища, сна и смерти. Любопытно, что в другом варианте этой колыбельной становится особенно ясен статус леса, волчьего обиталища как царства лютой смерти. Ср.:

Баю, баю, баю,

Не ложися на краю,

Ляг на лавочке,

Во середочке.

Придет серенький волчок,

Тебя схватит за бочок,

Потащит во темной лесок.

Баюшки, баю!

Не ложися на краю,

Заутро мороз,

А тебя – на погост!

[Мудрость, 70–71]

Эти волчьи маргинальные мотивы оригинально переосмысливаются в анимационном фильме Л. Петрушевской и Ю. Норштейна «Сказка сказок».

81

Ср. мысль Б. А. Успенского по поводу песьей головы как символа опричнины: «Образ собаки амбивалентен, он ассоциируется как с собачьей преданностью, так и с собачьей враждой, злобой, и именно эта двойственность обыгрывается, кажется, в символике опричнины – преданность царю сочетается у опричников с враждебностью к земщине, по отношению к которой опричники являются в функции бесов» [58, 152].

82

Хулиганство подростков обычно объясняется только особенностями их возрастной психологии и физиологии, что, конечно, верно, но неполно. Нельзя забывать о традиционно-культурных основах этой поведенческой модели [см. например, 11]. «Речевое хулиганство, – пишет исследователь жаргонов В. В. Химик, – один из симптомов естественного речевого поведения в любой социально-государственной среде» [63, 39].

83

Любые попытки искоренения «дедовщины» в изолированных молодежных коллективах обречены на провал. Традиция так глубока, что устойчиво воспроизводится в любых подходящих условиях. На наш взгляд, возможен лишь перехват инициативы, когда «инициацию» проводят не «деды», а командиры, воспитатели и т. д., например в форме соревнований на право ношения крапового берета.

84

В. В. Химик отмечает, что эти особенности подросткового сознания умело используют создатели массовых детско-юношеских организаций (пионерских, скаутских и т. п.). К этому с сожалением следует добавить тоталитарные секты и экстремистские организации.

85

См. также уже приводившуюся формулу psubrat, где два составляющих ее элемента pies и brat пишутся слитно.

86

Tańcować по-польски значит ‘плясать’, тогда как tańczyć ‘танцевать’. Таким образом, в данной формуле отражается, по-видимому, ситуация ритуальной пляски на грани «дикого поля» и «культурного пространства».

87

Подробнее об элементах свадебного обряда, маркирующих статус невесты как «чужой», «нечистой», см. [19].

88

Ср. выше с ритуальным «вредительством» русских рекрутов и ниже с озорством сербских молодежных групп, называющих себя вуками ‘волками’.

89

Участие пастухов, их особые функции в рождественских обрядах могут быть истолкованы в связи с евангельским мотивом пришествия пастухов (по другому варианту – волхвов) с дарами к яслям младенца Христа. Но с другой