500 лет беспокойного соседства. Россия-Турция: игра продолжается - Иван Игоревич Стародубцев

Иными словами, логистика и энергетика – это краеугольные камни внешней политики Турции. Причем речь идет не только о регионе Южного Кавказа, но и о Центральной Азии. В рамках не раз уже упомянутой нами концептуальной идеи о непрерывном тюркском Срединном маршруте – конкуренте российскому Северному коридору – от Китая до Европы. При этом, попутно, Турция решает для себя критический вопрос доступа и диверсификации поставок энергоносителей из-за рубежа. Важно помнить, что одной из продекларированных целей энергетической политики Турции, непосредственно затрагивающих нашу страну, является ограничить то, что в Турции давно уже именуется не иначе как «зависимость» от поставок российских энергоресурсов, включая природный газ, нефть и нефтепродукты. И в этом смысле Южный Кавказ и Центральная Азия такие альтернативы Турции уже сегодня предоставляют – не только в плане сырьевой базы, но и с точки зрения готовой логистики.

Но, коль скоро выше мы отметили аналогию между турецким балансированием в ходе 5-дневной войны между Россией и Грузией 2008 года и в ходе нынешнего конфликта между Россией и Украиной, то в чем же она заключается?

Применительно к Пятидневной войне, на одной чаше весов – турецкое признание «территориальной целостности» Грузии, политическая поддержка грузинского руководства и наращивание турецко-грузинских отношений. В первую очередь речь идет о вовлечении Грузии в реализацию стратегических для Турции проектов в сфере энергетики и логистики.

Что же до другой чаши весов – российской, то здесь надо вспомнить о том, что Турция в ходе российско-грузинского конфликта (как и в последующем, в ходе российской СВО на Украине) достаточно четко следовала положениям Конвенции Монтре. Что турецкими СМИ нередко преподносилось как шаг Турции в сторону России.

Хотя здесь присутствует определенное лукавство: ну почему исполнение какой-либо страной своих обязательств по действующему международному соглашению должно рассматриваться в качестве жеста доброй воли? Обязательство-то оно и есть обязательство. Было бы это «одолжение», так и было бы записано в соглашении. И соответствующий раздел подписанного документа назывался бы не «Обязательства сторон», а «Одолжения сторон». Хотя, скрепя сердце, признаем, что в нынешних реалиях массового обесценивания любых, даже письменных, международных договоренностей, может, в такой четкой позиции Турции по Конвенции Монтре и есть то, что заслуживает нашего особого упоминания.

В том же памятном августе 2008 года от турецких обозревателей звучало немало слов о том, как Турция, будучи сама членом Североатлантического альянса, продемонстрировала свою расположенность к России и перекрыла Проливы для рвущихся в Черное море на подмогу Грузии военных кораблей НАТО. Хотя Турция и осудила действия России и поддержала «территориальную целостность» Грузии. Прямо как в случае с Украиной.

Но в 2008 году «медовый месяц» эпохи Путина – Эрдогана был в самом разгаре, позиция Анкары по Проливам Москвой была оценена положительно, а спустя всего считаные недели после 5-дневной войны российский «Атомстройэкспорт» подал технико-коммерческое предложение, подкрепленное финансовым пакетом, на строительство АЭС «Аккую». То самое предложение, которое впоследствии трансформировалось в проект строительства первой турецкой атомной станции, как мы его наблюдаем сейчас.

А ведь стоит напомнить, что 2008 год – это был еще и год глобального экономического кризиса, когда ни одна страна мира, включая главных западных партнеров Турции, не оказалась готова финансировать многомиллиардную стройку первой турецкой атомной электростанции, тем более что условия проекта изначально были и весьма сложными, и крайне размытыми. Ни одна страна мира, оговоримся, кроме Российской Федерации, нашедшей для этого проекта в своем бюджете изначально около 20–22 млрд долл., выросших по мере реализации проекта приблизительно до 24–25 млрд.

И все эти события, и вокруг Армении, и вокруг Грузии, разворачивались на фоне проросших и начавших давать свои всходы в Турции идей «нового османизма». Полноценное начало турецкой экспансии относится как раз к концу первого десятилетия XXI века, когда Турция, после столетнего отсутствия, обратила свое внимание на пространство, которое можно условно именовать как «постосманское».

Сразу оговоримся, что термин «постосманское пространство» является исключительно авторским, а в самой Турции не используется. Однако его употребление здесь представляется полезным для понимания того, как видят окружающий мир наши турецкие соседи, нашей публикой, еще иногда мыслящей в категориях «постсоветского пространства». Логично предположить, что, сами имея особое отношение, от практических интересов до элементарной человеческой ностальгии, к тем территориям, которые когда-то были частью двух наших потерянных империй (включая Российскую империю и Советский Союз), мы можем допустить или даже предположить наличие таких же чувств у других народов-имперцев. И «постосманское пространство» – это как раз тот термин, который может способствовать подобной эмпатии применительно к туркам.

И если с практическим воплощением идеи Ахмета Давутоглу про «ноль проблем с соседями» сразу возникли очевидные сложности, то запасенная потенциальная имперская энергия, получив заряд политической воли по возвращению к османским корням, начала динамично конвертироваться в кинетическую энергию распространения Турции по традиционным и не очень для турок направлениям, включая Балканы, Северную Африку и Африку южнее Сахары, Южный Кавказ, а также Центральную Азию. Стоит упомянуть и о том, что Турция сформулировала стратегию работы не только на перспективном Черном Континенте, но и в более удаленных от себя Латинской Америке и Юго-Восточной Азии. Стоит ли удивляться тому, что в период СВО и тема так называемого Глобального Юга также была турками подхвачена? Не надо думать, что у России есть какой-то эксклюзив на концепт Глобального Юга. За него шла и продолжает идти активная борьба.

Приведем выдержку из интервью Ахмета Давутоглу на заре карьеры того в качестве министра иностранных дел. Очень показательно для понимания тех лет, когда турецкий марш в XXI веке, собственно, начинался: «У нас есть наследие, оставленное османами. Говорят „новые османы“… Да, мы новые османы. Мы должны интересоваться странами региона. Мы открываем свои представительства в Северной Африке. Ведущие государства следят за нами с удивлением. Особенно Франция интересуется – что нам до Северной Африки? Я распорядился о том, чтобы Саркози, в какую бы африканскую страну ни поехал, поднимая свой взгляд, видел бы здание турецкого посольства и турецкий флаг. Я дал распоряжение арендовать помещения в самых лучших районах».

Теперь посмотрим, во что же такая установка руководства Турции на экспансию вылилась на практике? В памятном 2002 году, когда Партия справедливости и развития только пришла к власти под руководством своего лидера, ныне президента, Реджепа Тайипа Эрдогана, число турецких дипломатических представительств за рубежом равнялось 163. В 2009 году эта цифра увеличилась до 178, к 2015 году – до 229, а к концу 2024 года дипломатическая сеть Турции включала 253 загранучреждения, не включая так называемые почетные миссии, состоящие, как правило, из одного человека и действующие на общественных началах.