Общество копирования - Вальтер Беньямин

о «неизбежном осознании» того, что «сами силы, которые подвигают к нарушению границы, и приводят к отпадению». [6] Даже современный принцип, согласно которому незнание закона не освобождает от ответственности, свидетельствует об этом духе закона, равно как и борьба за писаное право в ранний период существования древнегреческих общин должна быть понята как мятеж против духа мифических законов.

Отнюдь не открывая более чистую сферу, мифическое проявление непосредственного насилия показывает себя принципиально идентичным всякому правовому насилию и превращает подозрение относительно последнего в уверенность в пагубности его исторической функции, уничтожение которой становится, таким образом, необходимой задачей. Именно эта задача вновь ставит в конечном счете вопрос о чистом непосредственном насилии, которое могло бы положить конец мифическому насилию. Как во всех областях мифу противостоит бог, так мифическому насилию противостоит насилие божественное, и последнее представляет собой его полную противоположность. Если мифическое насилие правоустанавливающее, то божественное – правоуничтожающее; если первое устанавливает границы, то второе безгранично их разрушает; если мифическое насилие несет одновременно вину и возмездие, то божественная власть только искупает; если первое угрожает, то второе поражает; если первое кроваво, то второе смертоносно без пролития крови. Миф о Ниобее может быть в качестве примера противопоставлен божественному суду над сыновьями Коревыми. Суд поражает привилегированных левитов, поражает их без предупреждения, без угрозы и не останавливается перед уничтожением. Но уничтожая, он также искупает вину, и глубокая связь между отсутствием кровопролития и искупительным характером этого насилия безошибочна. Ведь кровь – это символ простой жизни. Распад правового насилия проистекает (что нельзя в рамках данной работы представить во всех деталях) из вины более естественной жизни, которая обрекает живых, невинных и несчастных, на возмездие, «искупающее» вину простой жизни – и, несомненно, также очищающее виновных, однако не от вины, а от права. Ибо в сфере простой жизни господство права над живым прекращается. Мифическое насилие – это кровавая власть над простой жизнью во имя самой жизни; божественное насилие – это чистая власть над всем живым ради живущего. Первое требует жертв, второе их принимает.

Эта божественная сила обнаруживает себя не только в религиозных преданиях, но и встречается в современной жизни, по крайней мере, в одном из санкционированных проявлений. Воспитательное насилие, которое в своей совершенной форме стоит вне закона, является одним из ее проявлений. Таким образом, формы проявления божественного насилия определяются не чудесами, непосредственно совершаемыми Богом, а моментами бескровного, разящего, искупительного исполнения их и, наконец, отсутствием всякого правоустановления. В такой степени оправданно называть и это насилие уничтожающим; но оно является таковым лишь относительно, применительно к благам, праву, жизни и тому подобному, и никогда абсолютно, в отношении души живого человека. Подобная широкая интерпретация чистого или божественного насилия непременно вызовет, особенно сегодня, самую бурную реакцию и будет парирована аргументом, что, если довести его до логического конца, то оно позволяет людям смертельное насилие друг против друга. С этим, однако, нельзя согласиться. Ведь вопрос «позволительно ли мне убить?» находит свой неизбежный ответ в заповеди «не убий». Эта заповедь предшествует поступку, так же как Бог «есть до него». Однако заповедь остается – и верно то, что не страх наказания заставляет человека ей следовать – неприменимой и несоразмерной по отношению к уже совершенному поступку. Из заповеди нельзя вывести никакого осуждения поступка. Таким образом ни Божий суд, ни основания для него не могут быть известны заранее. Поэтому ошибаются те, кто обосновывает свое осуждение любого насильственного убийства одного человека другим, ссылаясь на эту заповедь. Она существует не как критерий суждения, а как руководство к действию для людей или сообществ, которым приходится размышлять над ней в одиночестве и в исключительных случаях брать на себя ответственность за ее игнорирование. Так его понимал иудаизм, который категорически отвергал осуждение убийства в целях самообороны. Но те мыслители, которые придерживаются противоположной точки зрения, ссылаются на более далекую теорему, на которой они, возможно, предлагают основывать даже саму заповедь. Это доктрина о святости жизни, которую они либо распространяют на всю животную и даже растительную жизнь, либо ограничивают человеческой жизнью. Их аргумент, примером которого в крайнем случае может служить революционное убийство угнетателя, звучит следующим образом: «Если я не убью, то я уж никогда не построю мировое царство справедливости… так думает духовный террорист… Однако мы признаем, что выше счастья и справедливости бытия… стоит бытие как таковое». [7] Как бы ни было ошибочно и даже недостойно это последнее утверждение, оно показывает необходимость искать основу заповеди не в том, что поступок делает с жертвой, а в том, что он делает с Богом и с тем, кто его совершает. Утверждение, что существование стоит выше справедливого существования, ложно и позорно, если под существованием понимать не что иное, как простую жизнь, – а в приведенном аргументе оно имеет именно такое значение. Однако в нем содержится могучая истина, если бытие или, точнее, жизнь (слова, двусмысленность которых легко рассеивается, как и двусмысленность слова «свобода», когда они используются применительно к двум различным сферам) означает незыблемое агрегатное состояние человека. Если это положение подразумевает, что небытие человека есть нечто более ужасное, чем отсутствие праведности. Именно этой двойственности обязано своей правдоподобностью приведенное выше положение. Ни в коем случае нельзя сказать, что человек совпадает с одной лишь простой жизнью в нем, так же как нельзя сказать, что он совпадает с каким угодно другим своим состоянием или качеством, включая даже неповторимость его тела. Как бы ни был свят человек (или как бы ни была священна та жизнь в нем, которая идентично присутствует в земной жизни, смерти и загробной жизни), нет никакой святости в его состоянии, в его телесной жизни, уязвимой со стороны окружающих его людей. Что же тогда существенно отличает ее от жизни животных и растений? И даже если бы они были священны, они не могли бы быть таковыми только в силу того, что они живы, что они находятся в жизни. Нелишним будет проследить происхождение догмы о священности жизни. Возможно, эта догма сформировалась относительно недавно как последняя ошибочная попытка ослабевшей западноевропейской традиции найти святое, которое она потеряла, в космологической непроницаемости. (Древность всех религиозных запретов убийства не является контраргументом, поскольку они основаны на иных идеях, что лежат в основе современной теоремы.) Наконец, следует вспомнить о том, что простая жизнь, которая провозглашается здесь священной, согласно древнему мифическому мышлению, является выраженным носителем вины.

Критика насилия – это философия его истории, «философия» этой истории, потому что только идея ее развития делает возможным критический, разделяющий и