Общество копирования - Вальтер Беньямин

Среди всех форм насилия, разрешенных как естественным, так и позитивным правом, ни одна не свободна от уже указанной здесь сложной проблематики всякого правового насилия. Но поскольку любое мыслимое решение человеческих задач, не говоря уже об освобождении от пут всех существовавших до сих пор всемирно-исторических условий существования, остается невозможным, если насилие полностью исключено в принципе, неизбежно возникает вопрос о том, какие виды насилия существуют, кроме всех тех, которые предусмотрены теорией права. В то же время это вопрос об истинности базовой догмы, общей для обеих теорий: справедливые цели могут достигаться с помощью оправданных средств, а оправданные средства используются для достижения справедливых целей. Что же делать, если все навязанное судьбой насилие, использующее оправданные средства, само по себе находится в непримиримом противоречии со справедливыми целями, и если в то же время возникает другой вид насилия, который, конечно, может быть либо оправданным, либо неоправданным средством для достижения этих целей, но связан с ними не как средство, а каким-то иным образом? Это пролило бы свет на любопытное и поначалу обескураживающее открытие окончательной неразрешимости всех правовых проблем (которые из-за своей бесперспективности можно, пожалуй, сравнить только с невозможностью окончательного решения о «правильном» и «неправильном» в развивающихся языках). Ведь вопрос об оправданности средств и справедливости целей решает не разум; решение первого вопроса принимает навязанное судьбой насилие, второго же – Бог. Эта мысль только потому редко встречается, что господствует устойчивая привычка представлять справедливые цели как цели возможного права – то есть не только как общезначимые (что аналитически следует из признака справедливости), но и как поддающиеся обобщению, что, как можно показать, противоречит данному признаку. Ведь цели, которые в одной ситуации справедливы, универсально приемлемы и действительны, не являются таковыми ни в какой другой ситуации, как бы ни были похожи эти ситуации в других отношениях. Неопосредованная функция насилия, о которой здесь идет речь, обнаруживает даже повседневный опыт. Что касается человека, то, например, гнев побуждает его к наиболее заметным вспышкам насилия, которое не является средством достижения заранее намеченной цели. Это не средство, а проявление. Более того, у этого насилия есть вполне объективные проявления, в которых оно может быть подвергнуто критике. В первую очередь их можно наблюдать в мифах.

Мифическое насилие в его архетипической форме – это всего лишь проявление богов. Не средство достижения цели, едва ли проявление их воли, но прежде всего проявление их существования. Легенда о Ниобее содержит яркий пример этого. Правда, может показаться, что действия Аполлона и Артемиды – это всего лишь наказание. Но их насилие устанавливает закон в гораздо большей степени, чем карает за нарушение уже существующего закона. Высокомерие Ниобеи накликает на себя рок не потому, что она нарушила закон, а потому, что она бросает вызов судьбе – в борьбе, в которой судьба должна одержать победу и тем самым извлечь право на свет. Сколь в малой степени такое божественное насилие было для древних правоподдерживающим насилием наказания, показывают героические легенды, в которых герой, например Прометей, бросает вызов судьбе с достойным мужеством, борется с ней с переменчивым успехом и не остается в легенде без надежды однажды принести людям новый закон. Именно такого героя и свойственное ему правовое насилие мифа пытается изобразить публика и сейчас, когда она восхищается великими преступниками. Насилие, таким образом, обрушивается на Ниобею, проистекая из неопределенной, двусмысленной сферы судьбы. На самом деле оно не является разрушительным. Хотя оно приносит детям Ниобеи кровавую гибель, оно не покушается на жизнь их матери, которую оставляет после смерти детей лишь более виновной, чем прежде, вечно безмолвной носительницей вины, межевым камнем на границе между людьми и богами. Если это непосредственное насилие в мифических проявлениях оказывается тесно связанным, более того, идентичным, с насилием правоустанавливающим, то отсюда проблематика смещается на правоустанавливающее насилие, поскольку последнее было охарактеризовано выше, в рассказе о военном насилии, как лишь опосредованное насилие. В то же время эта связь обещает в дальнейшем более ясно раскрыть значение судьбы, лежащей в основе любого правового насилия, и в общих чертах завершить критику правового насилия. Ведь функция насилия в правоустановлении двояка: правоустановление преследует в качестве цели, с насилием в качестве средства, то, что должно быть установлено в качестве закона, но в момент установления не отбрасывает насилие; скорее в этот самый момент реализации оно непосредственно устанавливает в качестве закона не цель, не запятнанную насилием, а то, что обязательно и тесно с ним связано, то есть власть. Правоустановление – это власть, принятие власти, и в этом смысле оно является непосредственным проявлением насилия. Справедливость – это принцип всего божественного целеполагания, а власть – принцип всего мифического правоустановления.

Оно чревато чудовищными последствиями при его применении в государственном праве. Ведь в этой сфере установление границ, задача «мира» после всех войн мифической эпохи, является прообразом всякого правоустанавливающего насилия. Здесь мы яснее всего видим, что любое правоустанавливающее насилие в первую очередь должно гарантировать власть, а не чрезмерное расширение владений. Там, где решается вопрос о границах, противника не просто уничтожают; более того, ему предоставляются права даже при полном превосходстве победителя в силе. И при этом демонически двусмысленным образом признают за ним «равные» права: для обеих сторон договора это одна и та же линия, которую нельзя переступать. Здесь в ужасающе примитивной форме проявляется мифическая двусмысленность законов, которые нельзя «преступать», – та самая двусмысленность, на которую сатирически ссылается Анатоль Франс, когда говорит: они равным образом запрещают и беднякам, и богачам ночевать под мостом. Похоже, что Сорель затрагивает не только культурно-историческую, но и метафизическую истину, когда предполагает, что изначально все право было прерогативой королей или знати – короче говоря, сильных мира сего; так, все mutatis mutandis и остается, пока оно существует. Ибо с точки зрения насилия, которое только и может гарантировать право, нет никакого равенства, а есть в лучшем случае равное по величине насилие. Однако акт установления границ важен для понимания права и в другом отношении. Законы и очерченные границы остаются, по крайней мере в первобытные времена, неписаными законами. Человек может невольно нарушить их и тем самым навлечь на себя возмездие. Ибо каждое вмешательство закона, вызванное нарушением неписанного и неизвестного закона, называется – в отличие от наказания – возмездием. Но каким бы несчастливым образом оно ни постигло ничего не подозревающую жертву, с позиции права его свершение возмездия – не случайность, а судьба, вновь проявляющая себя в своей закономерной двусмысленности. Герман Коген, кратко размышляя о концепции судьбы у древних, говорит