Общество копирования - Вальтер Беньямин

где бы оно ни проявлялось, а обман, сам по себе не имевший ни малейшего следа насилия, по принципу ius civile vigilantibus scriptum est[15], освобождался от наказания в римском и древнегерманском праве, то право более позднего периода, не будучи уверенным в собственном насилии, уже не считало себя равным всем остальным. Скорее страх перед насилием и недоверие к самому себе свидетельствуют о снижении его жизнеспособности. Оно начинает ставить перед собой цели, стремясь избавить правоподдерживающее насилие от его более обременительных проявлений. Поэтому право выступает против обмана не из моральных соображений, а из страха перед насилием, которое тот может вызвать у обманутой стороны. Поскольку такой страх противоречит насильственной природе права, вытекающей из его истоков, подобные цели неуместны по отношению к оправданным средствам права. Они отражают не только упадок его собственной сферы, но и сокращение роли чистых средств. Ведь в запрете на обман закон ограничивает использование полностью ненасильственных средств, поскольку они могут привести к ответному насилию. Эта тенденция права сыграла свою роль и в предоставлении права на забастовку, что противоречит интересам государства. Оно предоставляет это право, потому что это предотвращает насильственные действия, которым государство боится противостоять. Разве раньше рабочие не прибегали сразу к саботажу и поджогам фабрик? Чтобы побудить людей к мирному урегулированию интересов без привлечения правовой системы, в конце концов, помимо всех достоинств, существует один действенный мотив, который достаточно часто заставляет самых неохотных прибегать к чистым средствам вместо насильственных: это страх перед общим ущербом, который может возникнуть в результате насильственного противостояния, каким бы ни был его исход. Такие мотивы хорошо видны в бесчисленных случаях конфликта интересов между частными лицами. Иное дело, когда конфликтуют классы и нации, поскольку высшие закономерности, угрожающие в равной степени победителю и побежденному, недоступны чувству большинства и разуму почти всех людей. Здесь мне не хватит места, чтобы проследить эти высшие закономерности и соответствующие им совместные интересы, которые являются основополагающим мотивом для политики чистых средств. [3] Поэтому укажем на чистые средства в политике только в качестве аналога тех, которые регулируют мирные взаимоотношения частных лиц.

Что касается классовой борьбы, то забастовка при определенных условиях должна рассматриваться как чистое средство. Здесь стоит более обстоятельно охарактеризовать два принципиально разных вида забастовок, возможности которых уже обсуждались выше. Впервые эти два вида забастовки выделил Сорель – из политических, а не из чисто теоретических соображений. Он противопоставляет друг другу политическую забастовку и всеобщую пролетарскую забастовку. Они также противоположны друг другу в своем отношении к насилию. О сторонниках первой он говорит: «Укрепление государственной власти является основой их концепций; в своих современных организациях политики (умерено социалистические) подготавливают фундамент для сильной централизованной и дисциплинированной власти, которую никак не смутит критика со стороны оппозиции, которая сумеет наложить запрет молчания и будет издавать свои лживые декреты». [4] «Всеобщая политическая забастовка… демонстрирует, что государство ничего не потеряет от своей силы, что власть всегда переходит от привилегированных к привилегированным, что масса производителей сменит своих господ». В отличие от этой всеобщей политической забастовки (примером которой, кстати, может служить несостоявшаяся революция в Германии) пролетарская забастовка ставит перед собой единственную задачу – уничтожить государственную власть. Она «исключает все идеологические последствия любой возможной социальной политики; ее сторонники рассматривают самые популярные реформы как в равной степени буржуазные». «Эта всеобщая забастовка совершенно определенно демонстрирует свое безразличие к материальной стороне завоеваний, заявляя, что она хочет уничтожить государство; государство действительно было… причиной существования господствующих групп, которые извлекают для себя выгоду из всех предприятий, в то время как тяготы несет все общество». Если первая форма прекращения работы является насилием, так как влечет за собой лишь поверхностное изменение условий труда, то вторая, как чистое средство, является ненасильственной. Ибо она состоит не в готовности возобновить работу после поверхностных уступок и незначительного изменения условий труда, а в решимости возобновить работу только в форме полностью измененного труда, без принуждения со стороны государства, – переворот, который этот вид забастовки не столько вызывает, сколько завершает. По этой причине первый вид забастовки является правоустанавливающим, а второй – анархическим. Взяв на вооружение отдельные высказывания Маркса, Сорель отвергает всякого рода программы, утопии – словом, правовые установления для революционного движения: «Со всеобщей забастовкой все эти прекрасные вещи исчезают; революция предстает как ясный, простой бунт, и здесь нет места ни для социологов, ни для элегантных дилетантов от социального реформаторства, ни для интеллектуалов, которые сделали себе профессией думать за пролетариат». [5] Против этой глубокой, нравственной и подлинно революционной концепции не могут устоять никакие возражения, которые пытаются, исходя из ее возможных катастрофических последствий, заклеймить такую всеобщую забастовку как насильственную. Даже если справедливо утверждать, что современная экономика, рассматриваемая как единое целое, напоминает не столько машину, которая простаивает, когда кочегар ее покидает, сколько зверя, который приходит в ярость, как только его укротитель поворачивается к нему спиной, тем не менее насильственные действия нельзя оценивать ни по их последствиям, ни по их целям, а только согласно закону их средств. Разумеется, государственная власть, которая видит только последствия, выступает против именно такого рода забастовок из-за их возможного насилия в отличие от частных забастовок, которые в большинстве своем на самом деле являются вымогательством. Сорель с помощью весьма изобретательных аргументов объяснил, в какой степени такая строгая концепция всеобщей забастовки как таковой способна уменьшить количество фактического насилия в революциях. Напротив, выдающимся примером насильственного бездействия, которое сродни блокаде, еще более безнравственного и грубого, чем политическая всеобщая забастовка, является забастовка врачей, подобная той, что произошла в ряде немецких городов. Здесь раскрывается в самом отталкивающем виде беспринципное применение насилия, которое является совершенно аморальным со стороны той профессиональной группы, которая в течение многих лет без малейших попыток сопротивления «обеспечивала смерти ее добычу», чтобы потом при первой возможности по доброй воле отказаться от жизни. Отчетливее, чем в первых классовых противостояниях в тысячелетней истории государств, сформировались средства ненасильственного достижения согласия. Лишь изредка задача дипломатов при обоюдном общении сводится к изменению правовых порядков. В основном же они должны, полностью основываясь на аналогии с процессом достижения согласия между частными лицами, от имени государства мирно и без договоров разрешать возникающие конфликты. Это деликатная задача, которую третейские суды решают энергичнее, однако метод решения располагается принципиально выше третейского, поскольку находится вне всех правовых систем и, следовательно, вне насилия. Соответственно, как и в случае общения частных лиц между собой, общение дипломатов породило свои собственные способы общения и добродетели, которые не всегда были простыми формальностями, хотя впоследствии и