Общество копирования - Вальтер Беньямин

а практически, например, в военной технике, требовалось обратиться к силам этой традиции. Я хочу сказать, что эта реальность по факту больше не может быть пережита отдельным человеком и что мир Кафки, часто такой веселый и пронизанный деяниями ангелов, является точным дополнением его эпохи, которая готовится в значительных масштабах покончить с жителями этой планеты. Опыт, соответствующий опыту Кафки как частного лица, вероятно, не станет доступным для масс до тех пор, пока с ними не будет покончено.

Кафка живет в дополнительном мире. (В этом его родство с Паулем Клее, творчество которого в живописи стоит так же принципиально особняком, как и творчество Кафки в литературе.) Кафка предложил дополнение, не замечая того, что его окружает. Если сказать, что он прозревал грядущее, не замечая настоящего, то следует добавить, что он замечал его, по сути, как отдельный человек, затронутый им. Его проявлениям ужаса придан невероятный размах, который не сможет предоставить нам никакая катастрофа. Однако в основе его опыта лежит вовсе не особая прозорливость или дар провидения, а только традиция, которой Кафка отдавался всей душой. Он вслушивался в традицию, а тот, кто напряженно прислушивается, тот не видит.

Главная причина, по которой он столь напряженно вслушивался, заключается в том, что до его слуха доносилось лишь самое невнятное. Здесь нет учения, которое можно освоить, нет знания, которое можно сохранить. То, что хочется уловить, когда оно проносится мимо, не предназначено ни для чьих ушей. Отсюда вытекает положение вещей, которое с большой точностью характеризует произведения Кафки с отрицательной стороны. (Здесь негативная характеристика, вероятно, более плодотворна, чем позитивная.) Творчество Кафки – это болезнь традиции. Мудрость иногда определяют как эпическую сторону истины. Такое определение ставит мудрость в зависимость от традиции; это истина в ее агадистской консистенции.

Именно эта консистенция истины утрачена. Кафка был далеко не первым, кто столкнулся с этой ситуацией. Многие смирились с ней, цепляясь за истину или за то, что они считали истиной, и с легким или тяжелым сердцем отказываясь от возможности ее передать. Настоящий гений Кафки заключался в том, что он попробовал нечто совершенно новое: пожертвовал истиной ради того, чтобы ухватиться за возможность ее передать, за агадистский элемент. Произведения Кафки, по сути своей, являются притчами. Но в том-то и заключается их беда и красота, что им предстояло стать чем-то большим, чем притчей. Они не ложатся покорно у ног учения, как Агада ложится к ногам Галахи. Несмотря на кажущуюся покорность, они неожиданно поднимают против нее свою могучую и грозную лапу.

Вот почему у Кафки ни о какой мудрости не может быть и речи. Остались только продукты ее распада. Их два: один – молва об истинных вещах (своего рода теологическая газета слухов и сплетен, повествующая о кривотолках и давно забытом); другой продукт этого диатеза – глупость, которая, конечно, полностью растратила суть мудрости, но сохранила ее привлекательность и уверенность, чего слухи неизменно лишены. Глупость лежит в основе любимых героев Кафки – от Дон Кихота и помощников до животных. (Быть животным для Кафки, вероятно, означало лишь отказаться от человеческой формы и человеческой мудрости из-за некоей стеснительности, которая может, например, помешать благородному господину, оказавшемуся в дешевом кабаке, вытереть поданный ему нечистый стакан.) В этом Кафка абсолютно не сомневался: во-первых, кто-то должен быть дураком, чтобы помочь; во-вторых, только помощь дурака является настоящей помощью. Единственное, что неясно, так это то, может ли такая помощь принести человеку хоть какую-то пользу. Скорее она способна помочь только ангелам (сравните отрывок об ангелах, для которых найдется дело), которые могут обойтись без помощи. Ибо, как говорит Кафка, в мире бесконечно много надежды, но только не для нас. Эта фраза действительно отражает надежду Кафки; в ней – источник его светлой веселости.

Я с тем большим спокойствием передаю тебе этот – до опасной степени сокращенный в перспективе – набросок рассуждений, так как знаю, что ты сможешь прояснить его за счет мыслей, которые, исходя совсем из других аспектов, я развиваю в моей работе о Кафке для «Юдише Рундшау». Больше всего я бы раскритиковал в этом исследовании его апологетический тон. Чтобы воздать должное образу Кафки в его чистоте и особой красоте, нельзя упускать из виду одну вещь: это чистота и красота человека, потерпевшего крах. Обстоятельства этого краха весьма различны. Возникает соблазн сказать: как только он уверился в своем конечном провале, на его пути все стало складываться как во сне. Нет ничего более знаменательного, чем та страсть, с которой Кафка подчеркивал свой крах.

Франц Кафка

(На десятую годовщину его смерти)

Потемкин

Рассказывают, что Потемкин страдал от депрессивных состояний, которые повторялись более или менее регулярно. В такие моменты к нему никто не подходил, а доступ в его комнату строго запрещался. Об этом недуге никогда не говорили при дворе, и в особенности было известно, что любое упоминание о нем влекло за собой немилость императрицы Екатерины. Одна из депрессий генерал-фельдмаршала длилась крайне долго и привела к серьезным затруднениям; в канцеляриях скопились документы, требовавшие подписи Потемкина, и императрица требовала их исполнения. Сановники были в недоумении. Однажды в приемную канцлерского дворца вошел мелкий канцелярист Шувалкин и застал там полный сбор статских советников, которые, как всегда, стонали и охали. «В чем дело, ваши сиятельства?» – спросил услужливый Шувалкин. Ему объяснили, в чем дело, и выразили сожаление, что не могут воспользоваться его услугами. «Если дело только в этом, – сказал Шувалкин, – то я прошу вас дать мне эти бумаги». Терять было нечего, государственные мужи дали себя уговорить, и со связкой документов под мышкой Шувалкин отправился по галереям и коридорам в спальню Потемкина. Не останавливаясь и не утруждая себя стуком, он повернул ручку двери – комната оказалась незапертой. В полутьме Потемкин сидел на кровати в нитяной ночной рубашке и грыз ногти. Шувалкин подошел к письменному столу, обмакнул перо в чернила и, не говоря ни слова, сунул его в руку Потемкину, положив на колени один из документов. Потемкин уставился на незваного гостя пустыми глазами, потом, словно во сне, стал подписывать – сначала одну бумагу, потом вторую, наконец, все. Когда последняя подпись была поставлена, Шувалкин взял бумаги под мышку и без лишних слов вышел из комнаты, как и вошел. Торжествующе размахивая бумагами, он вернулся в приемную. Статские советники бросились к нему и вырвали документы из рук. Затаив дыхание, они склонились над ними. Никто не произнес