Общество копирования - Вальтер Беньямин

обыденного, утешительного и глупого, в котором помощники чувствуют себя как дома. Кафка подобен мальчику, который отправился страха искать. Он попал в потемкинский дворец и, наконец, в глубине его подвала столкнулся с поющей мышью Жозефиной, мелодию которой он описывает следующим образом: «В ней есть что-то от нашего бедного, короткого детства, что-то от утраченного счастья, которое уже никогда не найти, но есть и что-то от сегодняшней деятельной жизни, от ее маленьких радостей, безотчетных, но реальных и неугасимых».

Детская фотография

Существует детская фотография Кафки, на редкость трогательное изображение «бедного, короткого детства». Вероятно, она была сделана в одной из тех студий XIX века, где драпировки и пальмы, гобелены и мольберты напоминали одновременно о тронных залах и пыточных камерах. Именно здесь в тесном, по сути, смирительном, отделанном кружевами детском костюмчике стоит мальчик примерно шести лет на фоне чего-то, что по идее должно изображать зимний сад. На заднем плане вырисовываются пальмовые ветви. И как будто для того, чтобы сделать эти бутафорские тропики еще более знойными и липкими, модель держит в левой руке огромную широкополую шляпу из тех, что носят испанцы. Безмерно печальные глаза доминируют над заранее подготовленным для них пейзажем, а ушная раковина большого детского уха, кажется, прислушивается к его звукам.

Возможно, страстное «желание стать индейцем» в какой-то момент поглотило эту великую печаль. «Стать бы индейцем, прямо сейчас, и на полном скаку, упруго сжимаясь под встречным ветром, помчаться на лихом рысаке, дрожью тела ощущая содрогание почвы, покуда не выпростаешь ноги из стремян, которых, впрочем, и нет вовсе, покуда не бросишь поводья, которых, впрочем, тоже нет, и вот ты уже летишь, не видя под собой земли, только слившуюся в сплошной ковер зеленую гладь, и нет уже перед тобой конской головы и шеи». В этом желании заключено очень многое. Тайну желания выдает его исполнение. О том, что «Америка» – случай особый, говорит имя ее героя. Если в предыдущих романах автор никогда не именовал себя иначе, как еле выдавленным инициалом, то здесь, на новом континенте, под полным именем, он переживает второе рождение. Переживает он его в удивительном Открытом театре Оклахомы. «На углу улицы Карл увидел большое объявление с броской надписью, которая гласила: „На ипподроме в Клейтоне сегодня с шести утра до полуночи производится набор в театр Оклахомы! Великий театр Оклахомы призывает вас! Призывает только сегодня, сегодня или никогда! Кто упустит возможность сегодня – упустит ее безвозвратно! Если тебе небезразлично собственное будущее – приходи к нам! Мы всякому говорим – добро пожаловать! Если ты хочешь посвятить себя искусству – отзовись! В нашем театре каждому найдется дело – каждому на своем месте! Если ты остановил свой выбор на нас – поздравляем! Но торопись, чтобы успеть до полуночи! В двенадцать прием заканчивается и больше не возобновится! И будь проклят тот, кто нам не верит! Все в Клейтон!“ Читатель этого объявления – Карл Россман, третье и более счастливое воплощение К., героя романов Кафки. Счастье ждет его в Открытом театре Оклахомы, который на самом деле является ипподромом, так же как когда-то „несчастье“ преследовало его на узком коврике в его комнате, по которому он бегал „как по ипподрому“. С тех пор как Кафка написал свое „В назидание наездникам“, с тех пор как он заставил „нового адвоката“ подниматься по ступеням здания суда, высоко поднимая ноги, шагом, от которого звенел мрамор, с тех пор как он заставил своих „детей на дороге“ мчаться гурьбой, взявшись за руки, эта фигура была ему знакома; и даже Карл Россман бежит „как-то вприпрыжку, то ли спросонок, то ли от усталости все чаще совершая абсолютно бессмысленные и замедляющие бег скачки“. Таким образом, только на ипподроме он может обрести исполнение своих желаний.

Этот ипподром одновременно является театром, и это вносит загадку. Однако загадочное место и совершенно не загадочная, прозрачная, чистая фигура Карла Россмана сведены вместе. Ведь Карл Россман прозрачен, чист, лишен характера в том же смысле, в каком Франц Розенцвейг в своей „Звезде спасения“ говорит, что в Китае люди, в их духовных аспектах, „как бы лишены индивидуального характера; идея мудреца, классическим воплощением которой является Конфуций, стирает всякую индивидуальность характера; он – поистине бесхарактерный мао, то есть средний человек… Китайца отличает нечто совершенно иное, чем характер: натуральная чистота чувств“. Как бы ни формулировать это мыслительно, чистота чувств может быть особенно восприимчивым измерением поведенческой жестикуляции; в любом случае Великий театр Оклахомы восходит к китайскому театру, который является театром жеста. Одна из самых значительных функций этого театра – разложить происходящее на его жестикуляционные составляющие. Можно пойти еще дальше и сказать, что многие небольшие заметки и рассказы Кафки предстают в своем полном свете только тогда, когда они, так сказать, переносятся на сцену театра Оклахомы. Только тогда можно с уверенностью признать, что всё произведение Кафки представляет собой свод жестов, которые, несомненно, изначально не имели для автора определенного символического значения; скорее автор пытался извлечь из них этот смысл в разных ситуациях и контекстах. Театр – подходящее место для таких изысканий. В неопубликованном комментарии к „Братоубийству“ Вернер Крафт проницательно определил события этой маленькой истории как сценические. „Теперь пьеса может начинаться, и начало ее действительно знаменуется ударом колокола. Производится этот удар вполне естественным образом, когда Везе выходит из дома, где расположена его контора. Однако, как ясно сказано у Кафки, дверной этот колоколец звенит слишком громко, „накрывая своим звоном весь город, простираясь до небес““. Подобно тому, как этот колокол слишком громок для простого дверного звонка, жесты персонажей Кафки слишком чрезмерны для нашего привычного окружения и вырываются в более широкие пространства. Чем больше росло мастерство Кафки, тем чаще он отказывался приспосабливать эти жесты к обычным ситуациям или объяснять их. „Странная у него манера, – читаем мы в „Превращении“, – садиться на конторку и с ее высоты разговаривать со служащим, который вдобавок вынужден подходить вплотную к конторке из-за того, что начальник туг на ухо“. В „Процессе“ подобные мотивы уже оставлены далеко позади. В предпоследней главе К. останавливается в первых рядах собора, „но священнику это расстояние показалось слишком большим, он протянул руку и резко ткнул указательным пальцем вниз, прямо перед собой, у подножия кафедры. К. подошел так близко, что ему пришлось откинуть голову, чтобы видеть священника“.

Макс Брод сказал: „Непроницаем был мир всех важных для него вещей“. Самым непроницаемым для Кафки всегда оставался жест. Каждый жест – это событие, можно даже сказать,