Общество копирования - Вальтер Беньямин

Гротхюзен. К последним относится и Вилли Хаас, хотя он и делал показательные замечания о Кафке в других контекстах, о которых мы поговорим позже; эти замечания не помешали ему интерпретировать творчество Кафки по теологическому образцу. «Высшую силу, чертоги благодати, – пишет Хаас, – он изобразил в своем великом романе „Замок“; нижние пределы, юдоль суда и проклятия, – в своем столь же великом романе „Процесс“. Землю же между ними… земной удел и налагаемые им тяжкие обязательства он, следуя строгой стилистике своего замысла, попытался отобразить в третьем своем романе – „Америка“». Первая треть этой интерпретации со времен Брода стала общим местом толкования творчества Кафки. Бернхард Ранг пишет в том же духе: «Если предположить, что Замок – обитель высшей благодати, то с теологической точки зрения все усилия и попытки достичь его означают лишь, что милость Божья не понуждаема и не снисходима по произволу и хотению человеческому. Всякая суета и нетерпение только смущают и затрудняют тихое величие божественного». Такая интерпретация удобна, но чем дальше, тем яснее становится, что она несостоятельна. Пожалуй, яснее всего это видно из высказывания Вилли Хааса. «Кафка… наследует Кьеркегору и Паскалю, его, вероятно, следовало бы назвать единственным законным внуком Кьеркегора и Паскаля. Ибо всех троих роднит одно общее, суровое, кровно выстраданное религиозное убеждение: человек всегда не прав перед Богом». «Горный мир Кафки, его так называемый „Замок“ с его бесчисленным, мелочно-каверзным и весьма порочным чиновным народцем, все это по меньшей мере странное кафковское небо ведет с людьми страшную игру… но даже перед таким Богом человек все равно заведомо и глубоко неправ». Эта теология сильно отстает от доктрины оправдания святого Ансельма Кентерберийского, впадая в варварские спекуляции, которые, кажется, даже не соответствуют тексту произведений Кафки. «Разве может, – говорится именно в „Замке“, – отдельный чиновник простить. Такое доступно, наверно, разве что всем управлениям в совокупности, да и тем, вероятно, прощать не дано, только судить». Этот путь вскоре привел в тупик. «Это все, – пишет Дени де Ружмон, – не нищета человека без Бога, но нищета человека, приверженного Богу, которого он не ведает, ибо он не знает Христа».

Легче сделать умозрительные выводы из посмертно опубликованных заметок Кафки, чем исследовать хотя бы один из мотивов, встречающихся в его рассказах и романах. Но только они дают некоторое представление о тех доисторических силах, которые доминировали в творчестве Кафки, силах, которые, несомненно, можно с полным основанием считать принадлежащими и нашему миру. Кто может сказать, под какими именами они являлись самому Кафке? Несомненно лишь одно: он их не знал и не смог сориентироваться среди них. В зеркале, которое доисторический мир держал перед ним в образе вины, он лишь видел будущее в образе суда. Кафка, однако, не сказал, каким он был. Не Страшный ли это суд? Не превращает ли он судью в подсудимого? Не является ли суд наказанием? Кафка не дал ответа. Ожидал ли он чего-нибудь от этого наказания? Или он скорее хотел отсрочить его? В историях, которые оставил нам Кафка, повествовательное искусство вновь приобретает то значение, которое оно имело в устах Шехерезады: оттянуть грядущее. В «Процессе» отсрочка – главная надежда обвиняемого: лишь бы только разбирательство не переросло постепенно в приговор. Отсрочка выгодна самому праотцу, даже если ради нее ему придется пожертвовать своим местом в традиции. «Я вполне мог бы помыслить себе другого Авраама, который – в этом случае не бывать ему, правда, не то что праотцем, но даже старьевщиком, – принял бы требование принести жертву тотчас же и с поспешной готовностью кельнера, однако исполнить все равно бы не смог, потому что ему нельзя было отлучиться из дома, без него дома не обойтись, хозяйские заботы его не отпускают, то одним надо распорядиться, то другим, да и дом еще не готов, а без этого прочного тыла ему никак нельзя удаляться, это даже Библия признает, ведь не зря там сказано: „Сделал завещание для дома своего“».

Этот Авраам появляется «с поспешной готовностью кельнера». Кафка мог постигать вещи только в форме жеста, и этот не понятый им жест образует туманное место в его притчах. Из него и возникает творчество Кафки. То, как он его скрывал, хорошо известно. В своем завещании он предписывал уничтожить все свои работы. В этом документе, которым не может пренебречь ни один интересующийся Кафкой человек, говорится, что труды не удовлетворили их автора, что он считал свои усилия неудачными, что он причислял себя к тем, кто должен был потерпеть крах. Он действительно потерпел неудачу в своей грандиозной попытке превратить свое творчество в учение, сделать его притчей и вернуть ему ту стабильность и непритязательность, которая, перед лицом разума, казалась ему единственно подходящей. Ни один другой писатель не соблюдал заповедь «Не сотвори себе кумира» столь же скрупулезно.

«И казалось, будто стыд его переживет его». Этими словами заканчивается «Процесс». Соответствуя «элементарной чистоте чувств», стыд – самый натуральный жест Кафки. Однако он имеет двойственный аспект. Стыд – это интимная человеческая реакция, но в то же время он имеет социальные притязания. Стыд – это не только стыд в присутствии других людей, но и стыд, который человек испытывает по отношению к ним. Стыд Кафки, таким образом, не более личный, чем жизнь и мысли, которые им управляют и которые он описывает следующим образом: «Он не живет ради своей личной жизни, он мыслит не ради своего личного мышления. Кажется, будто он живет и мыслит по понуждению некоей семьи… И из-за этой неведомой семьи… нет ему отпущения». Мы не знаем, из каких людей и животных состоит эта неведомая семья. Но ясно одно: именно эта семья заставляет Кафку перемещаться в своих произведениях на космические расстояния. Выполняя приказ этой семьи, он ворочает глыбы исторических свершений, как Сизиф свой камень. По мере того как он это делает, обнажается его изнанка; зрелище не из приятных, но Кафка способен его вынести. «Верить в прогресс не значит верить, что прогресс уже состоялся. Это не было бы верой». Кафка не считал эпоху, в которой жил, прогрессом по сравнению с началом времен. Действие его романов происходит в болотном мире. В его произведениях сотворенные вещи появляются на стадии, которую Бахофен назвал гетерической. То, что сейчас она забыта, не означает, что она не распространяется на настоящее. Напротив: она актуальна именно в силу этого забвения. С ней может соприкоснуться опыт, более глубокий, чем у большинства людей. «У меня есть опыт, – гласит одна из первых записей Кафки, – так что я совсем не шучу,