Общество копирования - Вальтер Беньямин

является его завещание. Учитывая предысторию, распоряжение, в котором Кафка приказал уничтожить свое литературное наследие, столь же непостижимо и требует столь же тщательного взвешивания, как и ответы привратника перед законом. Возможно, Кафка, которого каждый день на земле сталкивал с непостижимыми проблемами человеческих слов и поведения, решил после смерти отплатить своим современникам той же монетой.

Мир Кафки – это вселенский театр. Для него человек находится на сцене с самого начала. Доказательством тому служит тот факт, что в Великий театр Оклахомы принимают всех желающих. Каковы критерии приема, определить невозможно. Актерский талант, самый очевидный критерий, кажется, не имеет никакого значения. Но это можно выразить и по-другому: все, что ожидается от соискателей, – это умение играть самих себя. То, что при необходимости они могут стать теми, за кого себя выдают, уже не обсуждается. Со своими ролями эти люди ищут место в театре так же, как шесть персонажей Пиранделло искали автора. Для всех них это место – последнее убежище, что не мешает ему быть и их спасением. Спасение – это не плата за существование, а последний выход для человека, чей путь, по выражению Кафки, „прегражден его собственной лобной костью“. Закон этого театра содержится в неприметной фразе из „Отчета для академии“: „Я подражал только потому, что искал выход, единственно по этой причине“. Перед окончанием суда К., кажется, предчувствует нечто подобное. Он внезапно поворачивается к двум господам в цилиндрах, которые пришли за ним, и спрашивает их: „В каком театре вы играете?“ – „В театре?“ – спросил один из них у другого, слегка подрагивая уголками губ. Тот в ответ повел себя как немой, пытающийся перебороть каверзную немочь своего организма». Они ему не ответили, но многое указывало на то, что его вопрос их неприятно удивил.

На длинной скамье, покрытой белой тканью, кормят всех тех, кто отныне будет сотрудничать с Великим театром. «Все были радостно возбуждены». Статистов в честь праздника нарядили ангелами. Они стоят на высоких постаментах, покрытых струящимися одеяниями, с лестницами внутри – подобие сельской церковной ярмарки или, может быть, детского праздника, что, возможно, избавило бы от грусти глаза начищенного, втиснутого в свой костюмчик мальчика, о котором мы говорили выше. Если бы не привязанные крылья, эти ангелы могли бы быть настоящими. У них есть предшественники в произведениях Кафки. Один из них – импресарио, который забирается в вагоне на багажную полку к воздушному акробату, которого охватила «первая боль», утешает его и прижимается к нему лицом, «так что слезы акробата пролились и на него тоже». Другой, то ли ангел-хранитель, то ли страж закона, заботится об убийце Шмаре после «братоубийства» и ведет его прочь, а тот, «губами припав к плечу своего избавителя», легко позволяет себя увести. «Америка» Кафки заканчивается описанием деревенской идиллии Оклахомы. «У Кафки, – говорит Сома Моргенштерн, – как у всех основателей религии, все дышит сельским воздухом». Представление Лао Цзы о благочестии здесь тем более уместно, что Кафка дал ему самое совершенное описание в «Соседней деревне». «Соседние страны могут лежать так близко, что будут видеть друг друга, слышать крик петухов и лай собак, а все равно в них будут умирать старики, которые так никогда и не были на чужбине». Так говорил Лао Цзы. Кафка был мастером притч, но основателем религии он не был.

Давайте рассмотрим деревню у подножия замковой горы, где так таинственно и неожиданно подтверждается то, что К. действительно был призван сюда землемером. В послесловии к «Замку» Брод упоминает, что, изображая эту деревню, Кафка имел в виду конкретное место – селение Цурау в Рудных горах. Однако мы можем узнать в нем и другую деревню. Это деревня из талмудистской легенды, рассказанной раввином в ответ на вопрос, почему евреи готовят праздничную вечернюю трапезу по пятницам. Легенда рассказывает о принцессе, томящейся в изгнании, в деревне, языка которой она не понимает, вдали от своих соотечественников. Однажды принцесса получает письмо, в котором говорится, что ее жених не забыл ее и уже едет к ней. Жених, по словам раввина, – это Мессия, принцесса – душа, а деревня, в которой она живет в изгнании, – тело. Она готовит для него еду, потому что это единственный способ выразить свою радость в деревне, языка которой она не знает. Эта деревня из Талмуда оказывается прямо в центре мира Кафки. Ведь так же, как К. живет в деревне на замковой горе, современный человек живет в своем теле; тело ускользает от него, враждебно к нему относится. Может случиться так, что, проснувшись однажды, человек обнаружит, что превратился в паразита. Изгнание – его изгнание – овладело им. Воздухом этой деревни и дышит Кафка, и именно поэтому он не поддался искушению основать религию. Свинарник, в котором содержатся лошади сельского врача; душная задняя комната, в которой Кламм с сигарой во рту сидит за бокалом пива; ворота усадьбы, стук в которые должен возвестить конец света, – все это часть этой деревни. Воздух в этой деревне пропитан всем тем не родившимся и перепревшим, что и дало такую гнилостную смесь. Таким воздухом Кафке приходилось дышать всю жизнь. Он не был ни прорицателем, ни основателем религии. Как ему удалось выжить в этом воздухе?

Горбатый человечек

Некоторое время назад стало известно, что Кнут Гамсун имел привычку излагать свои взгляды в случайных письмах редактору местной газеты в небольшом городке, неподалеку от которого он жил. Много лет назад в этом городке состоялся суд присяжных над служанкой, убившей своего новорожденного ребенка. Ее приговорили к тюремному заключению. Вскоре после этого в местной газете было напечатано письмо Гамсуна, в котором он сообщал о своем намерении покинуть город, в котором мать, убившая своего новорожденного ребенка, не подвергается высшей мере наказания – виселице или, по крайней мере, пожизненному каторжному заключению. Прошло несколько лет. Вышла книга «Соки земли», в которой рассказывается история служанки, совершившей то же преступление, понесшей то же наказание и, как становится ясно читателю, более суровой кары не заслужившей.

Посмертно опубликованные размышления Кафки, содержащиеся в сборнике «Как строилась Китайская стена», заставляют вспомнить об этом. Едва этот том появился, как размышления послужили основой для критики Кафки, которая сосредоточилась на интерпретации этих размышлений, пренебрегая его настоящими произведениями. Есть два способа упустить смысл произведений Кафки. Первый – интерпретировать их естественным образом, второй – сверхъестественным. И психоаналитическая, и теологическая интерпретации в равной степени упускают существенные моменты. Первую разновидность представляет Хельмут Кайзер, вторую – многочисленные авторы, такие как Х. Й. Шепс, Бернхард Ранг, Бернхард