Общество копирования - Вальтер Беньямин

столе только тетрадь и ручку, а учебники и задачники по порядку раскладывал в креслах. Как же тихо было дома! Как редко заходили к ним в комнату чужие люди!» Возможно, эти занятия – сущий пустяк. Но они очень близки к тому Ничто, которое только и обеспечивает существование и полезность Нечто, а именно дао. Именно этого добивался Кафка своим желанием «сработать стол по всем правилам ремесла и в то же время ничего не делать, причем не так, чтобы можно было сказать: „Для него сработать стол – пустяк“, а так, чтобы сказали: „Для него сработать стол – настоящая работа и в то же время пустяк“, отчего работа стала бы еще смелее, еще решительнее, еще подлиннее и, если хочешь, еще безумнее». Вот такое же решительное, фанатичное усердие встречается у студентов, когда они учатся. Трудно представить себе нечто более странное. Писари, студенты запыхались; они бегут наперегонки. «Часто чиновник диктует так тихо, что писарь со своего места его вообще не слышит, и тогда ему приходится то и дело вскакивать, вслушиваясь в то, что диктуют, затем опрометью бежать, садиться и записывать, потом снова вскакивать и так далее. До чего же странно это выглядит! Даже непонятно как-то». Возможно, это будет легче понять, если вспомнить об актерах театра Оклахомы. Актеры должны мгновенно откликаться на нужные реплики, и они похожи на этих усидчивых людей и во многом другом. Воистину, для них «сработать стол – настоящая работа и в то же время пустяк» – при условии, что это часть их роли. Они изучают эту роль, и только плохой актер забудет слово или жест. Однако для членов труппы оклахомского театра роль – это их прошлая жизнь; отсюда и «природа» в этом театре природы. Его актеры уже спасены, но не тот студент, за которым Карл молча наблюдает на балконе: тот, читая свою книгу, «читает свою книгу, время от времени – неизменно с молниеносной быстротой – хватает другую книгу, чтобы что-то в ней посмотреть, и то и дело что-то записывает в толстую тетрадь, неожиданно низко склоняя над ней голову».

Кафка не устает воспроизводить подобные жесты, но неизменно делает это с изумлением. К. справедливо сравнивают со Швейком: один удивляется всему, другой – ничему. Изобретение кинопленки и фонографа пришлось на эпоху максимального отчуждения людей друг от друга, непредсказуемого вмешательства в отношения, которые стали для них единственными. Эксперименты доказали, что человек не узнает ни свою походку на экране, ни свой голос на фонографе. Ситуация испытуемого в таких экспериментах – это ситуация Кафки; именно она подталкивает его к учению, в котором он может встретить фрагменты собственного существования, фрагменты, которые все еще находятся в партитуре его роли. Он может ухватиться за утраченную им повадку, как Петер Шлемиль ухватился за свою проданную тень. Он смог бы понять себя, но какие огромные усилия для этого потребуются! Забвение насылает на нас бурю, а учение – это кавалерийская атака на нее. Так нищий на углу скамейки устремляется к своему прошлому, чтобы распознать себя в образе спасающегося бегством короля. Жизни, что у Кафки слишком коротка для прогулки верхом, больше подобает именно такая скачка навстречу забвению – на нее-то жизни хватит, «покуда не выпростаешь ноги из стремян, которых, впрочем, и нет вовсе, покуда не бросишь поводья, которых, впрочем, тоже нет, и вот ты уже летишь, не видя под собой земли, только слившуюся в сплошной ковер зеленую гладь, и нет уже перед тобой конской головы и шеи». Это воплощение фантазии о блаженном всаднике, который мчится в прошлое по беспрепятственному, счастливому пути, не будучи больше обузой для своего скакуна. Проклят всадник, прикованный к своей кляче, потому что он поставил себе цель в будущем, пусть даже самую ближайшую – угольный подвал; горе и его скакуну, горе им обоим. «Верхом на ведре, ухватившись за ушко – а чем не уздечка? – и тяжело кренясь на поворотах, я спускаюсь по лестнице; зато внизу мое ведерко вдруг воспрянуло: молодцом, молодцом! – даже верблюды, низко залегшие на земле, не могли бы, величаво встряхиваясь под палкой погонщика, подняться красивее». Нет более безнадежной картины, чем «хребты вечных льдов», среди которых всадник с ведром навсегда исчезает из виду. Из «низших пределов смерти» дует попутный для него ветер, тот самый, который так часто веет из доисторического мира в произведениях Кафки и которым пригнало лодку охотника Гракха. «Повсюду, – говорит Плутарх, – во время мистерий и жертвоприношений, что у греков, что у варваров, учат… что должно быть два основных начала и, значит, две противоположные силы, из которых одна придерживается правой руки и ведет прямо, в то время как вторая поворачивает вспять и отклоняет в сторону». Вспять – это направление учения, которое превращает существование в писание. Его адепт и учитель – Буцефал, «новый адвокат», который без всемогущего Александра – а значит, избавленный от рвущегося только вперед завоевателя, – пускается в обратный путь. «Сам себе хозяин, свободный от шенкелей наездника, при тихом свете лампы, вдали от гула Александровых битв, он неторопливо переворачивает и читает листы наших древних фолиантов».

Вернер Крафт однажды написал толкование этой истории. Уделив пристальное внимание каждой детали текста, Крафт отмечает: «Мировая литература не знает примеров более беспощадной, более сокрушительной критики мифа, чем в данном произведении». По словам Крафта, Кафка не использует слово «справедливость», однако именно справедливость служит отправной точкой в его критике мифа. Но, дойдя до этой точки и остановившись на ней, мы рискуем понять Кафку совершенно превратно. Действительно ли закон может быть использован против мифа во имя справедливости? Нет, в качестве правоведа Буцефал остается верен своему происхождению, за исключением того, что он, кажется, не практикует право – и это, вероятно, нечто новое в понимании Кафки, как для Буцефала, так и для адвокатуры. Право, которое изучают, но больше не применяют, – это и есть врата справедливости.

Врата справедливости – в изучении. И все же Кафка не осмеливается связать с этими занятиями пророчества, которые религиозная традиция связывает с изучением Торы. Его помощники – дьячки, потерявшие молитвенный дом, его ученики – школяры, потерявшие Священное Писание. Теперь им не на что опереться в своем «беспрепятственном, счастливом путешествии». Кафка, однако, нашел закон своего путешествия – по крайней мере, в одном случае ему удалось привести его захватывающую дух скорость в соответствие с медленным темпом повествования, к которому он, предположительно, стремился всю жизнь. Он выразил это в небольшом прозаическом произведении, которое является его самым совершенным творением не только